- Нам некуда больше спешить, - понимающе пропел Бенедиктович и досказал, - трагедию в том, что несмотря на ясное осознание дурного действия, человек поступает вопреки сознанию и совершает это действие .
И, как всегда, он поднимает меня над землей, и я вижу её с высоты - с заводами и мчащимися поездами, с островами зелени - вижу соотношение и расчет и спрашиваю, обретая равенство в его глазах:
Мы запрограммированы, да, Кузьма?
- Я вот все смотрю на природу, - отвечает он, она нам все показывает, она говорит с нами своим языком - видами, веществами, явлениями. Любое дуновение ветра - подсказка о прошлом, настоящем и будущем. Но нам всегда страшно увидеть Образ Отца. Вот ты, Веефомит, смог бы заглянуть в глаза тому, кто оплодотворил эту мать-природу тобой?
Я не отвечал. Наверное, я бы не смог. Хотя, пока Бенедиктыч продолжал говорить, я уже мысленно заглянул в эти глаза, напитанные мудростью, силой, дерзновением, насмешливостью и волей. Это были отстраненные глаза, смотрящие на меня, как на самостоятельное дитя, с которым и говорить-то не о чем. Я понял одно - Отцу не до меня - и отвел взгляд.
Передо мной сидел Бенедиктыч и опускал меня на землю.
- Уйдя от матери, можно найти братство, но и вызвать гнев отца, который не простит ухода, если сыном не будет построен дом.
И умиротворенность улетучивалась, остров Бенедиктыча расплывался, как мираж, и сам Кузьма делался далеким-далеким, не зависевшим от моего существования, как некая абстракция, выдуманная мной в прекрасном юношестве.
Я уже не стремился удивить людей. И не желал "пожить в свое удовольствие". Да и сама свобода в этом обществе мне была уже не нужна. Романные планы утратили прежнюю значимость, и я хотел одного - событий. Действительность меня устраивала полностью. Я ждал решающих действий от Бенедиктыча. Я хотел их. Мне было не понять, как и почему возникают у него идеи. И я решил посвятить себя служению этому феномену. Я возжаждал его изучить.
И тогда Бенедиктыч сказал мне:
- Это ты, Валерий Дмитриевич, правильно решил.
* * *
Для калужан не было загадкой то, как Кузьма Бенедиктович выманил Зинаиду из дома. Вся Калуга знала, что он доработал аттракцион с глазами коала. И даже ходили слухи, что один работник морга уже удостоился его опробовать и стал каким-то замкнутым и молчаливым. Слухи есть слухи, а сам я ничего такого у Бенедиктыча не видел. Зато воспользовался ситуацией и пригласил Зинаиду поразвлечься. И она пошла. Впервые за два месяца. Она появилась розовощекая и счастливая. Ее не испортили спертый воздух и сидение на кровати по-азиатски. Жизнь взаперти шла ей на пользу.
Войдя, она закокетничала с Максимом. Он хотя и с плешью, зато странный, а странных Зинаида обожает. Она сказала:
- Я всегда больше люблю иметь дело с мужчинами. Только не со слабой нервной системой.
И стрельнула глазами в меня - прием, который давно устарел. Я демонстративно показал ей язык.
- Дрема из роддома, - сказала Зинаида и явно проиграла в глазах собравшихся.
- Приступим, - потирал руки Бенедиктыч и поставил кинопроектор.
На правое ухо Зинаиде был надет какой-то приборчик, свет погас.
Мы смотрели дикие вещи, а я краем глаза наблюдал за Зинаидой: она то млела, то хохотала, то пыталась свернуться в комочек и подремать - её действия не соизмерялись с тем, что происходило на экране, она не смотрела на него, она утопала в неведомых ощущениях. Бенедиктыч обезболил её внутренним миром медвежонка коала. Если бы она увидела то, что видели мы... Я не знаю, как бы все это закончилось.
Мне ещё долго было непонятно, зачем Бенедиктыч показал нам этот дикий интим. Рядом со мной сидел философ Г.Д., а чуть поодаль Раджик. Был и Копилин с Леночкой. Каково же было им?
Зинаида нежилась в кресле, а в это время мы смотрели на хохочущую Зинаиду в каком-то длинном коридоре с изоляционными трубами, и некий коротконогий субъект с дебильным лицом бил то её, то ещё какую-то девицу, и та незнакомка падала, вставала и, как сомнамбула, шла на новый удар. Во всем происходящем не было даже звериного. Это было не от дьявола, который не стал бы мараться о подобное. Это было, как сказали бы ведущие психиатры, от психопатологической страсти к анормальному поведению. Зинаида, отрекаясь от чистоты, пустилась в разгул. Мы видели этого коротконогого и откровенно развратную Зинаиду и опускали глаза. Я посмотрел на Раджика - он спал. Это организм спасал его мозг. И лишь философ следил за действием вовсю. Вены на шее у него вздулись. И резкими толчками в них пульсировала кровь...
Я не сторонник порнографии. Она разрушающе действует, по крайней мере, на мою физиологию. Но зачем Бенедиктычу понадобилось выносить это на широкое лицезрение? Не мстил же он Зинаиде. Не развенчивал её таким способом. Может быть, он решил утолить в нас тягу к разврату? Но лично мне это на кой? Я давно уже ничем не брезгую, а разврата опасаюсь, как обжорства, как заразной болезни. И не думает же Бенедиктыч, что этот показ может служить профилактикой.
