Он плыл в этом ощущении лирики здорового думающего человека в присутствии расширяющейся жизни с восторгами от её сложности и непредвиденности.
Он нежился в своих ощущениях, зная, что они временны, что спустя мгновение-другое им завладеет иное чувство, эта волшебная насыщенность утечет куда-то, оставляя за собой тихую затаенную печаль. И быстрые мысли теснились, раздразнивая поспешное желание ухватиться за ниточку бытия, и тогда он начинал думать все игривее и вольнее, укорачивая расстояние между детством и старостью:
"Неправильно относятся к смерти. Я помню этот молчаливый детский ужас перед ней. И вот клоуны: тумаки, падение, боль, слезы. Зрители смеются. И смерть - падение, боль, слезы. Как смеются над прошедшим ужасом, подшучивают над нелепым страхом в темноте, над комичным поведением дерущихся, над безоглядным бегством, как зрители, надрывая животики, хохочут над бедами клоуна, так природа улыбается над нами, над детской боязнью взрослых войти в темную комнату смерти, ей весело, потому что, как и зрителям, комичное является ей в трагичном, и она точно так же прыскает в ладошки, прижатые к неподвластным губам, как двое её малышей у гроба матери; и, быть может, от того она с такой легкостью расстается с младенцами, убиенными, юными надеждами, расплавленными в лаве и исчезнувшими в морской бездне. Она-то знает, что под гримом клоуна прячется совсем иное лицо. В этом её принципе, скорее, законе зрительского смеха над человеческими трагедиями, есть нечто загадочное, что хранит тайну, радостную тайну смерти.
"Мысли текли ровно и казалось - вот-вот - и Кузьма Бенедиктович постигнет все, коснется сердцевины, настанет триумфальный конец и можно будет задернуть занавес,
Но как только он начинал об этом думать, то ощущал резкое покалывание в пояснице и тревожное биение сердца. И в который раз Кузьма Бенедиктович задавался вопросом:
"Может быть, нельзя лезть за кулисы жизни, ибо сама попытка взглянуть на механизмы управления спектаклем гибельна, и поясница предупреждает? И когда примешь, что так же хорошо умереть, как хорошо жить, тогда и сольешься с ней?"
И он смотрел на сосульки, на голые деревья, на талый снег и редкие снежинки...
В окно была видна тропинка к подъезду. Вот из-за угла дома на неё ступила женщина - в черном пальто, вязанной шапочке, походкой конца восьмидесятых. Она быстро шла к подъезду, а Кузьма Бенедиктович узнавал её и холодел, не волен двинуться, парализованный.
Наверное, с того момента у него и начал прогрессировать паралич, наказавший его неподвижностью.
Она, конечно, приехала не за тем, чтобы у Кузьмы, у её единственного Кузьмы, начал прогрессировать паралич. Она и наказать его не сумела бы и не собиралась, она бы исполнила любую его просьбу, попроси он ее; и она приехала не из-за него, хотя и болела им так сладостно и так мучительно долго; она приехала всего лишь к дочери, которая к 2000 году должна была стать матерью.
И она ещё не знает ничего: ни о параличе, ни о главной ошибке Кузьмы и интуиции Веефомита, ни о материнстве дочери. И как ей, непосвященной, узнать, что она ступает бабушкой ещё не родившегося внука, когда в ней самой, горькой и напряженной, ещё не сгорела молодость и не иссякли девичьи слезы.
И от всех этих узорчатых мыслей и строк Бенедиктыч ощущает настойчивое покалывание в пояснице. Он встает, идет к двери, представляя, как она впервые переступит порог его дома, желая, чтобы это было так, чтобы момент её появления присутствовал в нем всегда, и вот она уже вертит ручку замка...
А когда она, наконец, переступает порог, он лежит у её ног, скорчившись от внезапной боли, чувствуя, как не подчиняется тело, понимая все и бессильный объяснить ей, что же с ним стряслось.
"Боже! Боже! - восклицает он в себе, - зачем придумано так! Зачем ты задумал так, не дав мне ни страницы будущего!"
И тогда он видит, что в который раз начинается все тот же путь, с теми же лицами и с теми же неудачами, и теперь с нею, и от её глаз темные закоулки жизни становятся все светлее, пока этим светом не заполняется пространство, в котором он отныне не мыслим без её походки, черного пальто и без её посвященной души.
* * *
Никак не ожидал увидеть её в Калуге. Трясся в чертовой электричке, то дремал, то глазел на паршивейшие пейзажи за окном. Но зато, вспоминая, как отрекся от машины, словно мальчик, поднимал плечи и расправлял грудь, стреляя в пассажиров гордыми взглядами. Но пассажирам было все равно отрекся ты в пользу жены или только сделал нравственный жест - они, как рыбы, закатывали глаза, держали сумки и были бледны от недосыпа, тряски и неудобных поз.
"Кузьму разбил паралич. Немедленно приезжай" - ещё раз медленно прочел срочную телеграмму.
