Между-тѣмъ, пока вошедшій, какъ говорится, въ пассію Шайдуровъ высказываетъ свою платоническую любовь, мы поспѣшимъ объяснить: кто такова была Марья Алексѣевна, имѣвшая счастіе понравиться сему выспреннему мудрецу. Это была та самая дѣвушка, которая, какъ вѣроятно читатель уже догадался, сопутствовала протопопу. Она была его внучка, дочь одного чиновника, оставшаяся отъ отца и матери сиротою, и воспитывавшаяся въ домѣ начальника Камчатки, подъ смотрѣніемъ его супруги, женщины весьма умной и образованной. Маша, какъ обыкновенно называлъ ее дѣдъ, была дѣвушка также одаренная отъ природы отличными способностями души и прекрасными наклонностями сердца. Возростая въ нѣдрахъ природы, вдали отъ такъ называемаго свѣта, и потому не знавшая его пороковъ, но познакомившаяся съ одними добродѣтелями въ бесѣдахъ со своею покровительницею, Марія была невинна и простодушна, какъ младенецъ, о соединяла въ себѣ просвѣщенныя понятія Европейки съ полудикими искусствами Камчадаловъ: она ѣздила ловко на собакахъ, мастерски плавала въ байдарахъ и проч. Самая физіономія ея была смѣсь русскаго съ камчадальскимъ; ибо, по отцовской линіи, она происходила отъ Камчадаловъ, а по материнской -- отъ русскихъ. Дѣдъ ея, протопопъ, кромѣ дочери, покойной матери сей дѣвушки, не имѣлъ мы кого дѣтей, и потому внучка составляла все его утѣшеніе и отраду въ старости; внучка, со своей стороны, также любила его со всею горячностію дѣтскаго сердца. Сія горячая любовь и заставила ее слѣдовать за дѣдушкою въ семъ путешествіи; ибо она никакъ не могла положиться ни на чей присмотръ, и ни за что не согласилась отпустить его одного, не смотря на убѣжденія ни самого дѣда, ни своей покровительницы, жены начальника, отъ которой она не задолго передъ поперешла въ домъ протопопа. Начальница, любя ее иекренно и горячо, какъ родную дочь, не перестала объ ней заботиться и по переходѣ ея и къ дѣдушкѣ, и уговорила сего послѣдняго пригласить дьячка дать ей нѣсколько уроковъ въ Исторіи. Начало лекцій было мѣсяцевъ за пять до путешествія, въ которомъ, до пріѣзда на Лопатку, прошло не менѣе двухъ; ибо протопопъ, чувствуя уже приближеніе дряхлой старости, рѣшился въ послѣдній разъ посѣтить всю свою паству, и былъ на Парамуширѣ и другихъ алеутскихъ островахъ. Симъ объясняется начало дьячковой рѣчи, въ которой онъ доказывалъ, по всѣмъ правиламъ Логики и Риторики, что онъ уже седьмой мѣсяцъ любитъ Марію самою платоническою любовію, какъ Петрарко; и что по всѣмъ возможнымъ родамъ силлогизмовъ, рогатыхъ и комолыхъ, непремѣнно слѣдуетъ выдать ее за него.
"Да ужъ что ты не ври, Степанычъ! -- отвѣчалъ протопопъ, садясь въ шежхедъ -- а я слова своего измѣнить не могу: ты исправься, а я подумаю."
-- Исправься! -- думалъ дьячекъ -- т. е. сиди у моря, да жди погоды! Нѣтъ, мое правило не таково: res dum calet urgenda est (куй желѣзо пока горячо). Мы знаемъ, какъ это уладить: дай только добраться до Петропавловска, а тогда veni, vidi, vici (пришелъ, увидѣлъ, побѣдилъ)! Страсть моя -- дѣйствовать рѣшительно!
Размышленія дьячка продолжались бы, вѣроятно, до самаго ночлега: ибо протопопъ, не любившій терять словъ безъ надобности, ѣхалъ молча; внучка его чувствовала отъ философа нашего почти отвращеніе, и всегда старалась избѣгать его бесѣды; а что касается до Камчадаловъ, то самъ мудрецъ рѣдко снисходилъ до того, чтобы осчастливливать ихъ своимъ поученіемъ, исключая самой великой крайности, т. е. когда ему рѣшительно некому было, кромѣ ихъ, возвѣщать своихъ возвышенныхъ идей. Такимъ образомъ сей мыслитель первой величины погрузился, такъ сказать, до ушей во глубину самого себя, какъ вдругъ былъ выведенъ изъ задумчивости однимъ, повидимому маловажнымъ, происшествіемъ, но имѣвшимъ великое вліяніе на его судьбу, какъ увидимъ въ слѣдующей главѣ.
"Эй, аангичъ {Аангичъ -- дьячекъ, называемый симъ именемъ по находимому Камчадалами сходству съ уткою аангичемъ, которая поетъ поутру и повечеру.} -- вскричалъ товарищъ Камака, Лемшинга -- смотри не озноби рукъ!"
-- Ахъ, въ самомъ дѣдѣ, батюшки! -- воскликнулъ испугавшійся дьячекъ, взглянувъ на руки -- куда это я дѣвалъ свои рукавицы?
"Эхъ, Степанычъ, Степанычъ! -- говорилъ протопопъ, покачивая головою -- ужъ не льзя лучше, какъ къ тебѣ, приложить этой поговорки: подъ лѣсомъ видишь, а подъ носомъ не видишь! Гораздо бы лучше было, кабы ты около себя-то побольше наблюдалъ, а не за облака лѣзъ! Вѣдь, знать, ты обронилъ рукавицы давеча, какъ упалъ. Какъ же ты поѣдешь теперь? Недолго и безъ рукъ пріѣхать! Эхъ, братъ, братъ!"
-- Что же мнѣ дѣлать теперь, отецъ Петръ?... Ахъ, руки такъ и пощипываетъ.
"Да что дѣлать? Надо вернуться, да поискать на томъ мѣстѣ, гдѣ ты тащился подъ шежхедомъ.
-- Такъ вотъ я сейчасъ...
"Куда тебѣ найти! Ты и куклянку-ту тамъ потеряешь! Вишь ты -- Господь съ тобой! -- какой рохля!... Эй, Лемшинга! ступай, братъ, поскорѣе, а мы пообождемъ здѣсь!"
-- Съѣздить-то я съѣзжу -- отвѣчалъ Лемшинга; -- только вотъ что...
"Что такое?"
