Раздался пушечный выстрѣлъ: это былъ сигналъ съ корабля, готовящагося къ выходу изъ гавани. Мичманъ отеръ слезы, и поднявъ руки къ небу, сказалъ съ глубочайшимъ чувствомъ: "Тамъ увидимся!"
Въ сіе время ревизоръ и Хапиловъ, скрывшіеся за деревьями, дабы не мѣшать изліянію чувствованія Виктора и Маріи,услышавъ выстрѣлъ, также вышла изъ лѣсу и вмѣстѣ съними пошли къ гавани. На берегу стоялъ Ивашкинъ, съ глубокою печалію смотря на приготовляющійся корабль. Мичманъ иМарія кинулись въ его объятія, и залились слезами. Старикъ самъ плакалъ, какъ ребенокъ, но былъ непреклоненъ къ ихъ убѣжденіямъ.
"Аркадій Петровичъ! -- говорилъ мичманъ -- мы вамъ всѣмъ обязаны: вы освободили насъ изъ темницы, дали средство спастись отъ гоненіи и были вашимъ ангеломъ-хранителемъ не все время вашего странствованія: безъ вашей опытной помощи, безъ вашей знакомства съ дикими обитателями Анадыра, занесенные бурею на его безплодный и дикой берегъ, какъ бы мы могли спастись отъ неизбѣжной гибели? еловомъ, наша жизнь, ваше счастіе -- все ваше, и чѣмъ же мы вознаградимъ васъ за это? Убѣдитесь нашими сказали! вы заступите намъ мѣсто нашихъ родителей; мы употребимъ всѣ усилія, всѣ средства, все достояніе, чтобы успокоить вашу старости чтобы усладить послѣдніе дни вашей жизни..."
"Согласитесь -- присовокупила Марія, почти рыдая -- пожалуй-ста согласитесь, Аркадій Петровитъ! у васъ здѣсь нѣтъ никого: мы замѣнимъ вамъ родныхъ, друзей; мы будемъ вашими дѣтьми, самыми нѣжными дѣтьми...."
-- Полноте, перестаньте дѣти мои! -- говорилъ старикъ, задыхаясь отъ слезъ. -- Ѣхать съ вами мнѣ уже не льзя: эта пора прошла давно, и темница моя сроднилась со мною; такъ не отягчайте моей разлуки съ вами: вы видите я самъ плачу, какъ дитя!
Еще раздался сигналъ съкорабля. Ивашкинъ вырвался изъ объятій Виктора и Марій, ипошелъ скорыми шагами по берегу, съ намѣреніемъ взобраться на прибрежный холмъ, съ восточной стороны. Между-тѣмъ корабль, распустивъ паруса выступилъ изъ Петропавловской гавани, и разсѣкая волны, быстро понесся по протяженію губы Авачинской. Викторъ иМарія, стоя на палубѣ не сводили глазъ съроковаго холма, гдѣ стоялъ старецъ, подпершійся на посохъ и освѣщенный утреннимъ солнцемъ. Нѣсколько разъ они махали платкомъ; старикъ отвѣчалъ наклоненіемъ головы. Но холмъ все болѣе и болѣе тонулъ въ отдаленности, фигура стоявшаго на немъ человѣка, теряясь постепенно, едва уже сохраняла свое очертаніе; потомъ слилась въ одну черную точку; наконецъ совершенно смѣшалась съ синевою воздуха; и -- исчезла навсегда! Не такъ ли исчезаетъ и память людей въ глубинѣ времени?
