— Нет, конечно же, нет! — воскликнула Мэл с негодованием.
Магнус вздохнул. В его глазах были печаль и гнев.
— Признаюсь, когда ты сюда приехала, у меня было предчувствие, что ты появилась не случайно. Но все мои теории и предположения не подтвердились. Когда я был болен и думал о том, почему тебя так беспокоит Ник, одна из тех первоначальных идей вновь возникла у меня в голове. Поначалу эта идея казалась мне абсурдной, но чем больше я думал над ней, тем правдоподобней она становилась.
Магнус замолчал, глядя Камелии прямо в глаза.
— Скажи мне, ты дочь Бонни Нортон?
Мэл чуть сознание не потеряла, когда услышала этот вопрос. Два года она надеялась, что Магнус упомянет в своих рассказах о Бонни. Но он ничего не говорил, и Мэл убедила себя в том, что это для него не важно.
Ветер завывал за стенами дома, словно мстительный призрак, пытающийся ворваться внутрь. На этот раз Камелия не могла отрицать.
— Да, — прошептала она. — Я Камелия Нортон.
Магнус побелел и откинулся в кресле.
— Почему ты не сказала мне об этом два года назад?
— Сначала я боялась, а потом, когда узнала вас лучше, не хотела причинить вам боль или опозорить вас.
— Это Бонни прислала тебя сюда? — Страх и ужас звучали в голосе Магнуса.
— Нет, конечно, нет, — быстро проговорила Камелия, — я ведь еще в позапрошлое Рождество сказала вам, что моя мать умерла. Бонни никогда не рассказывала мне о вас. Просто я нашла у нее ваши письма.
У Магнуса было выражение человека, которому разбередили старые раны. Его глаза широко раскрылись, губы дрожали. Он с силой сжал руки, чтобы унять дрожь.
— Тебе надо начать все сначала, Мэл. Понимаешь, когда ты сказала, что твоя мать совершила самоубийство, я подумал, что ты не можешь быть дочерью Бонни. Она была не из тех женщин, которые легко расстаются с жизнью. К тому же я всегда представлял, что ребенок Бонни будет светловолосым. — Магнус замолчал, его щека начала нервно дергаться. — Лучше расскажи мне обо всем по порядку.
Мэл давно отбросила мысль о том, что Магнус мог сыграть какую-то роль в смерти ее матери. Но шок в его глазах, когда он слушал о событиях восьмилетней давности, окончательно подтвердил его непричастность.
— На следующее утро я нашла письма, — объяснила Камелия. — Не знаю, почему я не отдала их полиции. Тогда я была слишком расстроена, чтобы здраво рассуждать.
Магнус кивнул. Он пододвинул кресло ближе к ней и взял ее за руку, слушая ее рассказ о похоронах, о стыде, сплетнях и злословии.
— Я была очень молодой и очень толстой, дочерью шлюхи, известной на весь город. Я просто хотела уехать из Рая и начать новую жизнь. Я спрятала письма подальше в чемодан, и только когда выросла, стала искать ответы на свои вопросы.
Камелия рассказала о своем пути в «Окландз», о решении не говорить ему о том, кто она такая на самом деле.
— Я была счастлива просто быть рядом с вами, Магнус. Но когда в прошлом году я познакомилась с Ником, все изменилось.
Тишина мучила их обоих. Ветер все завывал, а дождь барабанил по стеклам. Мэл пыталась убедить Магнуса в том, что все, что она ему сказала, останется между ними. Магнус смотрел перед собой невидящими глазами, заставляя себя возвращаться в прошлое, которое он давно уже похоронил.
— Теперь вы понимаете, почему я хочу уйти? — спросила Мэл. — Я не могу находиться здесь при сложившихся обстоятельствах. Но прежде расскажите мне хоть что-нибудь о вас и о моей матери. Я соединила некоторые эпизоды из вашей жизни, но еще так много неясного.
— Да, я понимаю твои чувства, — медленно произнес Магнус. — Мне нет оправдания, но я и не стараюсь его найти. Ты достаточно умна, чтобы понять, что даже взрослый, ответственный мужчина иногда может вести себя как ребенок.
Он откашлялся и поморщился.
— Когда я встретил Бонни, я находился на распутье, — начал он осторожно. — Позади осталась молодость и война. Мне было сорок два года, и предо мной открывалось несколько дорог. Я мог вернуться в Йоркшир к Рут и детям, но это означало бы возвращение в Крейгмор — наше фамильное поместье, а я уже говорил тебе, что не особо ладил со старшими братьями. Я мог преподавать английский язык и географию, но во мне взбунтовался авантюрист.
В послевоенные годы все казалось таким серым и мрачным. Все крупные города были разгромлены. Мужчины возвращались с фронта, и оказывалось, что у них больше не было дома. Ничего не хватало — ни еды, ни одежды, ни строительных материалов. Государство еле-еле волочило ноги, политики говорили о возрождении Англии, но ничего не делали для этого.
Меня преследовала голубая мечта, Мэл. Возможно, сейчас это покажется смешным, особенно людям, которые не испытали лишений тридцатых и сороковых годов. Но тогда меня поглотила всеобщая апатия, и я решил использовать те небольшие деньги, что у меня были, свое влияние и строительные навыки на благо общества.
