Мистер и миссис Роландз были очень добры, но за то время, что Камелия провела у них, чувство зависимости выросло настолько, что чуть не накрыло Камелию с головой. Она тяжело трудилась в пекарне, стараясь их отблагодарить. Конечно, работать в магазине Питера Робинсона на Оксфорд-стрит и жить в общежитии было ненамного легче, но по крайней мере здесь Камелия могла начать все сначала.
Мисс Пит вовсе не была удивлена внезапной откровенностью Камелии.
— Послушай, — сказала она, наклонившись через столик и взяв руку Камелии в свою. — Я обожала свою мать. Она тоже овдовела, когда я была маленькой. Мы были так близки, что мне не требовались друзья. Но только когда она стала старой и болезненной, я поняла, насколько неправильно так жить. Я могла бы путешествовать, добиться чего-то в своей жизни, но мама крепко привязала меня к себе. И я не уверена, что хуже — когда мама тебя слишком любит или любит недостаточно.
Камелия просто опешила от такого признания: оно напомнило ей слова Бонни после смерти бабушки. Тогда Камелии было всего десять лет, и они с матерью отправились в Лондон на похороны. Из Лондона они поехали в Дагенхам в дом бабушки, чтобы распорядиться оставшимися вещами. Бонни расплакалась, когда увидела свою детскую фотографию, которая занимала почти всю стену в маленькой гостиной. Наверху была ее детская комната, она осталась такой же, как раньше: куклы стояли на полках, ночные сорочки, носки и чулочки были спрятаны в шкафчики. Казалось, бабушка думала, что ее маленькая девочка всего лишь ушла навестить своих друзей.
По пути домой Бонни пыталась объяснить свои чувства. Она сказала, что в детстве ее душили любовь и слепое восхищение матери, для нее было слишком тяжелой ношей знать, что она — единственная, ради кого живет ее мать. Бонни говорила, что война и эвакуация освободили ее, в то время как другие одиннадцатилетние дети были привязаны к матерям. Она же надеялась, что больше никогда не вернется домой.
— Что же вы почувствовали, когда умерла ваша мать? — спросила Камелия у мисс Пит. Ее собственные чувства балансировали между гневом, отвращением и презрением, но иногда ее волной накрывала тоска, а это было хуже ненависти.
— Скорее всего облегчение, — ответила мисс Пит, тяжело вздохнув, как будто ей было больно в этом признаваться. — Я знала, что мне больше не придется подниматься ночью с постели, чтобы дать ей лекарство. Я могла путешествовать, жить своей собственной жизнью и при этом не думать о том, что мама волнуется.
Камелия с недоумением смотрела на пожилую женщину — она не привыкла, чтобы взрослые так откровенно говорили о своих чувствах.
— Я говорю тебе это только для того, чтобы показать свое отношение, — ласково проговорила мисс Пит. — Наши матери нам обеим испортили жизнь, хоть и совершенно разными способами. Кое в чем тебе повезло больше, чем мне, потому что у тебя еще вся жизнь впереди. Когда я стала свободной, мне было уже далеко за сорок. Помни только хорошее о своей матери, Мэл. Не позволяй горю тебя захватить. А сейчас допивай чай, и я покажу тебе твою комнату. Скоро вернутся другие девочки.
Если бы мисс Пит не закончила разговор, Камелия рассказала бы ей о стопке писем, которые она нашла в папке. «Но, наверное, так будет лучше», — подумала Камелия. Может быть, она покажет их ей в другой раз и попросит дать совет.
Очень скоро Камелия поняла, что ошибалась, когда думала, что ее жизнь изменится к лучшему. В Рае самой большой проблемой были сплетни, а в Лондоне ее окружила стена абсолютного безразличия. Первые четыре месяца, которые Камелия прожила в общежитии и проработала в магазине «Питер Робинсонс», ей хотелось вновь оказаться в центре какого-нибудь скандала только ради того, чтобы ее кто-нибудь заметил. Ей казалось, что она стала невидимой.
Камелии нравилось работать в отделе сумок. Оказалось, что она обладает чутьем в торговле. Управляющий этажом похвалил ее за умение выставить товар, за внимательное отношение к покупателям и надежность. В магазине было так много народу перед Рождеством и после, во время январских скидок, что о других продавщицах Камелия знала или из сплетен, или из собственных наблюдений. А дома, в Арчвей-Хаус, она была словно изолирована от других девочек. У нее совсем не было подруг.
