И вид, открывшийся оттуда, порадовал его куда как меньше, ибо сколько хватало глаз, повсюду расстилался черный разор. Поля и луга были сожжены и втоптаны в грязь. Враг подобрал своих мертвых и раненых, но все было усеяно трупами павших лошадей, над которыми кружились черные птицы; а далее холмы пылали пожарами – горели фермы и деревни, и так, верно, до самого Кер Дава. Бесчисленными струями дым вздымался над холмами, где был разбит лагерь неприятеля, мешаясь с черными клубами, окутавшими лесистый берег Керберна вплоть до опустошенных холмов, застилая небо. Ветер разносил запах гари.
Такая битва не могла разыграться за то время, что Киран был в пути. Он провел одну ночь – всего лишь ночь в Элде.
«Или сколько? – спросил Киран у камня, теряя уверенность в себе. – Сколько ты меня держала у себя?» Он был предан. Он страшился этого и знал, что это так.
Пожары скоро разрастутся, когда с тыла из-за холмов к ним подойдут Дру и король. Или они уже подошли? И что еще произошло за это время и сколько из тех, кого он только что назвал живыми, уже скончались? Что так задержало короля?
«Держитесь». Не устарело ли это послание, которое Скага воспринял так хмуро, а госпожа Мередифь с такой надеждой? Сколько уже медлит король?
– Кажется, костров стало больше, – прервал молчание Скага. – Теперь понятно почему.
– Да, – ответил Киран, предпочитая ничего не говорить вообще.
Он снова вернулся в башню и сел в зале за столом у камина, опять отвечая на вопросы, которые еще не успели задать более робкие обитатели; а иногда простолюдины заходили, чтоб лишь взглянуть на него с застывшим, невыразимым упованием во взоре, и тут же быстро удалялись. Весь день напролет он просидел в этом зале, порою один, а после полудня – со Скагой, который привел с собой верных людей. Они неторопливо интересовались, как велики силы противника, каково состояние вооружения и сколько людей еще может подойти. Киран отвечал на все вопросы настолько толково, насколько мог, ничего не скрывая, и был рад, когда они ушли.
«Не надо больше вранья, – молил он Арафель. – Ты впутываешь меня в клубок лжи, которая разбивает мое сердце. Где правда? Что я должен им сказать? Неужто я должен заставить их усомниться в надежде, которую сам же им принес?»
Она не отвечала или не слышала вопроса.
Но вечером в зал вошел юноша, снял арфу со стены и заиграл для Кирана и дам. И тогда он ощутил тепло у сердца, нежное и сладкое тепло. И наступил мир и покой впервые за день. Враг не двигался, а чистые звуки арфы нашли еще одного восхищенного слушателя: камень изливался потоками радости, что заполнила сердце Кирана. Он улыбнулся.
И случайно взглянув в глаза Бранвин, он встретился с ее улыбкой, что была рождена надеждой. Она тут же посерьезнела, но не отвела взгляда своих цветочно-чистых очей.
– Нет, – раздался шепот из глубин камня.
Но голубые глаза были ближе и обладали своими собственными чарами. И Киран завороженно глядел на юную деву под звуки песни арфиста.
– Держись за камень, – снова раздался шепот, но ближе к нему лежала изящная рука Бранвин. Он прикоснулся к ее пальцам, и они ответили пожатием. А арфист пел о любви и героях. Киран, переполненный чувствами, держал ее руку, и чувства эти были не от мира сего и имели над ним свою собственную власть.
Затем арфист умолк. Киран убрал свою руку, пока другие не заметили, ибо она оставалась единственной дочерью великого господина, какими бы тяжелыми ни были времена.
А потом он один поднялся в комнату, принадлежавшую в юности Эвальду, к широкой мягкой постели с расшитым пологом. Он расстегнул свои одежды, дрожа на ветру, который дул из тьмы сквозь прорези окна, снял все, что на нем было надето, кроме камня на серебряной цепи, и быстро лег, натянув на себя тяжелые покрывала и сжавшись в клубок, чтобы согреться. Он вытащил руку, чтобы зажать фитиль в лампаде, и снова запихал ее под одеяла, а темнота рождала странные тени на незнакомых предметах чужой комнаты. Внутри и снаружи раздавались потрескивания и звуки передвижений, где-то во мраке кричал ребенок – там далеко-далеко во дворе. Его окно выходило на реку. Он слышал отдаленный шепот листьев и воды. «Наверное, ветер», – подумал он, и где-то псы заливались лаем – столь неуместный звук в осажденном Кер Велле. Он сжал в руке камень, черпая из него тепло, и более уже не слышал собак.
Ему снились рощи, высокие деревья и холмы. То был Кер Велл, но имя ему было Кер Глас, и вместо колодца над белыми камнями бил чистый источник, стекавший в прозрачные воды Аргиада, и вид был чист и ясен до самых Бурых холмов. Высокий, с тем же бледным камнем на груди, он ехал по долине, ехал один среди многих под звуки рогов и в многоцветье стягов. Стрелы летели, как серебряные нити, и мрачный враг бежал пред ними, ища укрытия в горах и в мрачных пещерах у подножий холмов. Вина Ши шли войной, и небо сияло разноцветными крыльями драконов, которые пролетали, змеясь, как ураган, под рев рогов и лязг оружия.
