Мев моргнула и сонно кивнула. И Келли проснулся и обнял отца за шею, когда Мев, увидев сразу и отца, и свой дом, кинулась к нему с распростертыми объятиями.
– Они знают, что я – Чертополох, – промолвила Арафель, начав растворяться в ночи своего мира. – И это к лучшему.
– Возвращайся! – крикнул ей вслед Киран.
Она помедлила, наполовину озаренная солнечным светом.
– Возвращайся скорей.
– В Кер Велл? Хорошо, если ты хочешь. Я приду сегодня… Да, я приду. Пора. Жди меня на восходе луны.
Дети не успели моргнуть, как она исчезла, и они тут же затараторили о водных лошадях и речных русалках, о лесных тропах и чудесных избавлениях. И Арафель продолжала их слушать, удаляясь своими путями.
– А потом она велела ей уйти обратно, в реку, и мы испугались, вспомнив, что ты говорил нам о незнакомцах, – рассказывала Мев отцу. Слова застряли у нее в горле, когда она вспомнила о том, какой ей был предложен выбор, ибо он слишком глубоко запал ей в душу, был слишком черен и слишком велик для ее маленького сердца, чтобы говорить об этом кому-либо, а менее всего тем, кого она любила. Но так или иначе, она добралась до конца своего рассказа, упомянув и имя существа; и Келли поведал то же самое. Но Мев теперь стала другой; она уже никогда не сможет быть такой, как была, – узнав, что такое выбор; и Келли уже никогда не будет прежним; и она поняла это, глядя на своего отца, и испугалась, но в душе знала, что поступает верно. Она выросла совсем не так, как того ждала, но об этом нужно было молчать.
И Киран, не будучи слепым, увидел, как тайны свили свои гнезда в его детях.
– Вы были с Ши, – промолвил он и почувствовал прилив отчаянной ревности к тем, кого любил больше всего на свете. – И ваши рассказы не для простых ушей. Есть такие, кого вы можете напугать ими, понимаете? Будьте мудры и молчите об этом. – И он взял их за руки и повел к воротам Кер Велла.
И со стен затрубил рог, будя эхо в холмах. Потерянные были найдены, и все ушедшие на розыск могли вернуться из лесу домой. И вслед за эхом послышались звуки других рогов из леса и с берегов реки – услышавшие охотники передавали сигнал дальше.
Женщины выбежали им навстречу из ворот, и впереди всех бежала Бранвин, которая стояла на стене, всматриваясь в ту часть Элда, который запал ей в душу с давних времен. Она бежала им навстречу – и косы ее растрепались, юбки полоскались по ветру, скользящие ноги едва касались камней. Она схватила в объятия своих пропавших детей и заглянула в их лица, и посмотрела на Кирана, и разрыдалась.
– Они были с ней, – гневно промолвила Бранвин. – Я так и знала, я так и знала…
– Нет. Они не были с ней, – ответил Киран. – Но она отыскала их.
Щеки Бранвин сделались смертельно бледными, и она застыла в смятении. Стоя на грязных камнях на коленях, она взяла в руки лицо Мев, а потом Келли и заглянула им в глаза и, наконец, в отчаянии перевела взгляд на Кирана, ибо ответом ей было лишь молчание. Подбежала Мурна, утирая нос и глаза и моля о прощении.
– Это вы должны просить прощения у Мурны, – строго сказал Киран своим детям. – Вы убежали от нее, как я слышал.
Мев мрачно присела в реверансе, с трудом шевелясь в объятиях своей матери, и Келли прошептал:
– Прости, Мурна.
Киран оглядел собравшихся и почувствовал, что, кроме детей, толпа отмечена тишиной.
– Спасибо, – промолвил он. – Все вернулось на место. Потерянное нашлось. – Он положил руку на плечо сына, а Бранвин взяла Мев на руки, и они вошли в ворота замка, которым Киран владел как господин последние десять лет.
Бранвин рыдала в верхнем зале Кер Велла, прижав руки к лицу и свернувшись в комок в кресле перед очагом. К ее чести рыдала она в одиночестве – дети были в своей комнате с Мурной, а муж со своими людьми у ворот, ибо это были слезы ярости, беспомощности и многолетнего страха.
Она ненавидела Элд. И эта ненависть была рождена не гневом, хотя и пропитана им, ибо Бранвин ощущала себя обманутой. Когда-то ребенком она его любила всей душой и потому-то стремилась уберечь от него детей, движимая больше, чем инстинктом. Лес и она были врагами, но потаенными, неявными, ибо все, что она любила, было связано с Элдом: ее муж, ее дом и, наконец, ее дети. Она видела, как пляшет свет и мелькают зеленые листья на всем, к чему она прикасалась, и этот свет был лишен плоти: она не могла укрыться от него или схватить в руку, и любые шторы и ставни были бессильны против него. Он проникал сквозь трещины, и ветер, долетавший из лесов, дышал колдовством, куда как более могущественным, чем ее смертная жизнь.
Что-то коснулось ее детей, какая-то часть Элда удерживала их сегодня, и Бранвин сжимала кулаки и вспоминала себя – словно летела в воздухе над девочкой, скакавшей на упитанном кердейльском пони, и девочка эта была ею, и летевшая сверху тоже была она, только взрослая, и она пыталась предупредить девочку: «Вернись, вернись, не доверяй им».
