– Но ничто не заставит народ любить господина Кирана меньше, – сказал Донал. – Пусть он – колдун, но расскажи об этом на хуторах или заяви в казармах, и тебе ответят, что сплетня устарела. – Он рассмеялся и устроился поудобнее, переставив ногу на выступ окна. – Я, признаюсь, время от времени хожу по лесу. И многое отдал бы, если честно, чтобы увидеть кого-нибудь из волшебного народа. А если это дурно, тогда зачем, Барк, твоя родная мать, да и моя тоже выставляют плошки с молоком по вечерам? И ты, который воевал…
– Ты слишком наивен, – прервал его Барк.
– Ты не хочешь говорить об этом, – теперь уже нахмурившись, промолвил Донал. Он редко когда заводил об этом речь, но сейчас не намерен был отступать. – Это в природе людей – рассказывать всякие истории, не так ли? Как Калли, который болтает обо всем, что услышит, как воробей. Войны заканчиваются, и люди еще долго рассказывают о них и слагают песни, как в древности. Есть своя песнь об Эшфорде и о смерти короля, и о Кервалене… Но теперь песен никто не поет. Воины, сражавшиеся на этой войне, стареют, мы там не были и не можем сложить их, даже арфист молчит о ней, потому что никто не хочет ничего рассказывать.
– Арфист воевал, – вспомнил Барк.
– Но ты-то молчишь. Там была Ши. Это так? Ведь все должны были ее видеть, кто был на поле, но все молчат. Я был сегодня в лесу. За рекой. И не почувствовал ничего дурного.
– Тогда ты глух и слеп, и туп, брат, – ответил Барк.
– Возможно. – Донал взглянул на Ризи с тоской по тому, что было ему недоступно. – Но вы-то видите.
– Мой дед обладал магическим зрением, – сухо заметил южанин, – но, увы, вы, жители долины, называли его безумным.
– А у вас рассказывают о войне? – спросил Донал. – Или все онемели, как Барк?
– Немногим больше, – ответил Ризи с серьезным видом, – а я охранял наши пределы, так что не видел ничего. Волшебство тает и принимает странные обличья, но этой земле сопутствует удача. Что говорить? Будь все мы Калли, у нас хватило бы тем для болтовни.
– Смысла в твоих речах еще меньше, чем обычно, – заметил Донал. – А может, все это лишь лунный свет. А говорят, что Ши въезжала внутрь стен Кер Велла. Ах, как бы я хотел увидеть ее хоть разок.
– Ну что ж, я видел, – промолвил Барк слабым голосом.
– И на что она была похожа? – спросил Донал.
– Свет, – ответил Барк. – Как свет. – Он передернул плечами, вспомнил о своем эле и прильнул губами к чаше. – Потому-то, мой юный брат, Кер Велл и высится так одиноко, что видел ее не только я. И никто не поет песен, ибо не знают, как слагать их; и может, об этом и не следует трубить, ибо это было ни на что не похоже, как солнце, как луна, только иное. Скорее, какое-то смутное чувство, вот что я тебе скажу. Такое не забывается. Уж я-то не забуду. Сегодня все ощущалось иначе, темнее. И это не к добру. С детьми все в порядке, это правда? Они не испугались?
– Выглядели они довольно бойко, – ответил Ризи. – Если судить по их лицам, они не испугались.
– По-моему, все вы относитесь к этому слишком серьезно, – сказал Донал. – Дети забрели в лес, чего такого? Может, они и видели что, но это никак на них не повлияло. Вы слишком преувеличиваете значение теней, как по мне.
– Теперь ты понимаешь, почему никто из бывших на войне не говорит о ней? – сказал Барк. – В наше время мало кто во что верит. Да, вы выставляете плошки с молоком, не пропуская ни одного вечера. Я это знаю. Но то, что видел я, не примет таких подношений. Никогда.
– Так что ты видел? – прямо спросил Донал.
Но Барк в который раз покачал лишь головой, отказываясь говорить.
И вдруг началась суматоха – несмотря на поздний час, Мурна в сумерках выбежала за ворота и вернулась, неся связку сучьев. «Моя госпожа хочет свежих ветвей», – так объяснила она, ни словом не упомянув об ожидавшейся гостье – а в замке гостей не было уже более года, с тех пор как заезжал сюда господин Дру со свитой. И в кухне дым шел коромыслом, вбегали и выбегали болтливые пажи, для которых молчать было то же, что выполнять поручения, не бегая. «Для стола господина, – говорили они, – и для тех, кто знает толк в еде», что разжигало сердца в ожидании по всему Кер Веллу, отчего текли слюнки и бурчало в животах, ибо из кухни разносились ароматы пекущегося хлеба, запах меда и доброго масла, оттуда выносили пироги и лучшие ветчины и колбасы, и олений бок на жаркое. И большие кувшины эля и сидра. И лица блаженно расплывались в предвкушении.
И среди всей этой суеты Барк поднялся наверх, а вместе с ним Донал и Ризи, ибо слово Кирана было обращено ко всем троим, чтобы они явились в трапезную поговорить с ним. И хотя ничто не занимало их сейчас, кроме ужина, они, с тоской взирая на огромный стол и думая о еще бо́льших столах, расставленных во дворе замка, приняли строгий и серьезный вид. Отмытые, причесанные и в лучших одеждах, они предстали перед своими господином и госпожой. Дети, должно быть, уже легли – как бы там ни было, нигде поблизости их не было.
Лишь лицо Кирана выражало тревогу.
