– Для секса. – И она голая прижалась к нему; он был тоже голый, но оттолкнул ее.
– Ну допустим, – сказал он, снова улегшись на кровать. – Допустим, ты рассоришь меня с женой. Допустим, мы с ней разойдемся. Допустим, я на тебе женюсь. Но мне пятьдесят шесть, а тебе сколько? Двадцать? Что будет дальше? Когда я стану совсем старый?
– Девятнадцать, – сказала она. – Дальше? Дальше, если я тебя полюблю, то буду лелеять твою старость до самой смерти, дай бог тебе прожить сто лет. А если не полюблю – брошу, когда секс кончится. И ты вернешься к своей жене. Видишь, я тебе все честно сказала.
– Вон отсюда, – сказал Павел Сергеевич. – Одевайся, и вон!
– Напрасно-с, – сказала Поля. – Была бы честь предложена.
Она взяла с кресла одежду. Натянула чулки, надела панталоны до середины бедра, застегнула пояс вокруг талии, прикрепила чулки подвязками, зашнуровала ботиночки, потом надела корсаж, застегнула все крючки, влезла в узкую длинную юбку, надела белую блузку, повязала бархатный шнурок под воротник, потом – жакет и шляпку с цветами.
Павел Сергеевич глядел на нее, открыв рот.
С улицы через раскрытое окно пахнуло сеном, прелым листом и навозом; раздалось лошадиное ржание.
– Павлуша, – сказала она, махнув рукой в перчатке. – Пора запрягать!
– Так точно, Полина Трофимовна! – сказал Павлуша, вскочил с кровати, прыгнул в порты, ловко замотал онучи, надел лапти, косоворотку, накинул сверху суконный кафтан и побежал к двери. – Сию минуточку-с!
Он прожил у нее в имении два года. Потом однажды забрался в товарный вагон только что открытой Московско-Казанской чугунки и вернулся домой.
Жене сказал, что его держали в СИЗО и не давали позвонить домой. Жена поверила, потому что у нее уже был другой человек, тоже профессор и даже завкафедрой.
Тогда Павел Сергеевич написал воспоминания о своей жизни в русском пореформенном поместье.
«Мы с моим молодым человеком давно встречаемся и даже живем вместе.
То есть сначала мы просто встречались так, уси-пуси, кафе-цветочки, кино-прогулки. Мы были осмотрительны в личной жизни, потому что мы уже не дети, нам было уже к тридцати, и мы успели получить тяжелые разочарования.
Потом стали уже встречаться серьезно – ну, вы сами понимаете! И все было очень хорошо, мне понравилось, и ему, кажется, тоже.
Потом он стал у меня жить, потому что у меня была квартира от покойной бабушки, но потом бабушкина сестра вдруг оказалась жива и сволочь, так что нам с ним пришлось съезжать, я обратно переехала к маме с папой, а он тоже к своим родителям, но потом они все-таки умерли, и я смогла переехать к нему, и мы стали жить опять вместе, вести общее хозяйство, и у нас был секс примерно два-три раза в неделю, потому что он много работал и очень уставал, а я проявляла понимание и особо не требовала ничего, ни секса через силу, ни каких-нибудь подарков и украшений, хотя он мне дарил на день рождения и другие праздники всякое, в том числе и довольно дорогое, когда стал прилично зарабатывать.
Но мы пока не женились, потому что хотели проверить чувства, и с чувствами все было в порядке, я на сторону не глядела, и он тоже, кажется, мне не изменял, и вот так мы с моим молодым человеком прожили вместе уже тридцать восемь лет, и все было хорошо, а теперь он всё время бурчит что-то под нос, всё время выходит во двор посидеть на лавочке один, а когда я ему говорю: “Давай вместе посидим!” – отвечает: “Оставь меня в покое!”
Девчонки, посоветуйте, что делать, когда твой молодой человек, с которым ты уже так давно встречаешься, вдруг теряет к тебе интерес?»
Уже потом служащая нижегородской гостиницы «Азимут» сказала мне, что четвертый этаж, где я жил, – единственный, где нет вентиляции. Кажется, ее просто забыли сделать.
Но это я узнал потом, когда уезжал.
А тут проснулся ровно в четыре утра – от духоты.
Номер был маленький, а оставить окно открытым было невозможно, потому что внизу веселились разные молодые люди. Нет, они не пели песен, не орали и не скандалили – они просто разговаривали и смеялись, но довольно громко.
Это была широкая терраса, даже скорее площадка с низкой каменной оградой, на высоте, на стрелке Оки и Волги, на окской высокой стороне. Внизу текла медленная река; старый грузовой порт, вид на Канавинскую сторону; вдали была видна чуть обмелевшая, с торчащими длинными островками Волга; парадно подсвеченные церкви были на той и на этой стороне; автомобильный мост, по которому двигались желтые и красные огоньки – ко мне и от меня.
А на площадке стояли лавочки – большая часть спиной к реке, но несколько – лицом, в таких специальных выступах ограды. Для любования пейзажем.
