– Чтоб вот так убивать, надо ненавидеть. До того ненавидеть, что ничего внутри не остаётся, кроме ненависти. Такого не сделаешь по приказу, – тихо говорила девушка, водя указательным пальцем по кромке столешницы. Штернберг припомнил, как она прослеживала пальцем извилистые линии грязных разводов на железном столе в камере для допросов, в штрафблоке Равенсбрюка.
– А больше я ничего и не умею. Я, похоже, и вправду недочеловек, да?
– Послушайте, кто вам какой гадости наговорил? – поморщился Штернберг. – Что вы, в самом деле, заладили, перестаньте сейчас же.
Курсантка покорно замолчала. Штернбергу было странно неуютно. Его хищной зверушке не полагалось задавать таких вопросов. Даже нож в её руках был естественнее и понятнее. Но, кажется, он серьёзно ошибся в своём суждении о ней. «Можно… я останусь здесь?» – спросила она тогда, и какая прозрачная дрожащая тишина ждала его ответа. Да, девица была дикаркой – но, похоже, всё-таки не из людоедского племени.
– А чем вы сами хотели бы заниматься? – спросил Штернберг с неподдельным любопытством.
Было очевидно, что девушку его вопрос сильно озадачил.
– Я не знаю, – неловко сказала она наконец, глядя, по обыкновению, на его руки.
– Раз вам не по душе чёрная магия, оставим её в покое, бог с ней. С вашим талантом можно достичь успеха и в других областях. Герр Франке уже объяснял вам основы ясновидения?
– Да, – девушка нахмурилась. – Но он не хочет, чтобы я ходила на его занятия. Он говорит, у меня для этого слишком грязная аура. И не разрешает даже дотрагиваться до тех кристаллов, которые раздал остальным.
– Я поговорю с герром Франке – хотя нет, вот что, обойдёмся лучше вовсе без него. «Грязная аура». Можно подумать, сам Франке носит над головой сияющий нимб и достоин немедленной канонизации… Да, для начала нам придётся съездить в город и приобрести хороший инструмент. – Штернберг улыбнулся пришедшей в голову забавной идее.
– Нам? – повторила Дана.
– Вот именно, мне и вам. Без вас выбор не будет удачным.
– Какой ещё выбор? – спросила она с опаской.
– Это сложно объяснить. Лучше просто увидеть.
Штернберг стёр с пола белой тряпицей Глаз Дьявола и с усмешкой поглядел на огорошенную новостью курсантку. Та, однако, вовсе не казалась сильно напуганной или недовольной.
Прежде всего Штернберг взял у врача школы медицинскую карту курсанточки. Помимо подробных антропометрических данных, каковые, собственно, ему и требовались, он обнаружил там кое-какие любопытные и умилительные записи. Так, в расологической иерархии его ученица была определена как «хорошо сбалансированный расово-смешанный тип» – сбалансированный и впрямь на загляденье хорошо, господа расоведы, куда там вашим арийкам. Цвет глаз был расписан как «тёмно-зелёный со светло-зелёными, серыми и карими вкраплениями» – такая тщательность позволяла догадываться, что бедный протоколист утонул в этих глазах. Зрение – высший показатель – везёт же некоторым. Хронических заболеваний не имеет; на здоровье не жалуется; рана на ноге зажила без осложнений – слава Богу. Гинекологическое обследование, так-так, любопытненько: месячные восстановились. Virgo. Ах, какая прелесть!
– Дана.
Из всех преподавателей только он один звал её по имени, и его голос невозможно было спутать ни с чьим иным – обволакивающий, мягко ложащийся на слух, как густая синяя тень на снег. В последнее время ей почти нравилось слышать этот голос.
– Пойдёмте со мной.
Что-то в нём на сей раз было необычно. Дана не сразу поняла, что именно. Сегодня он был не в униформе, а в гражданском костюме, и его длинный силуэт стал ещё прямее, ещё у́же с боков, ещё шире в плечах. Тем не менее это была прежняя его чёрная шкура – претерпевшая незначительную линьку, чтобы вышедший из стаи незаметно влился в стадо.
Дана покорно пошла следом за ним. Она теперь старалась быть очень послушной. Ей хотелось, чтобы он как можно чаще бывал рядом – говорил с ней, учил чему-нибудь или хотя бы просто сидел напротив и заполнял какие-нибудь ведомости своим каллиграфическим почерком, а она смотрела. С ним было хорошо и таинственно. После выхода из полумесячного заключения она научилась ценить его ни с чем не сравнимое присутствие. Но он – эсэсовец; её странная привязанность к нему невероятно постыдна. Дана сердилась на себя за то, что позволила этому вкрадчивому чудищу обрести какое-то особое значение в её глазах.
Необычным сегодня было и то, что она для чего-то ему понадобилась. Воскресенье являлось для курсантов днём отдыха, днём свиданий с родственниками, днём получения писем. По воскресеньям доктор Штернберг, подобно другим преподавателям, обычно отсутствовал. Но сегодня он был здесь, и почему-то решил уделить ей внимание, и она с трудом поспевала за его неспешной, но размашистой походкой.
