Дана вдруг ощутила, что в салоне пахнет новой кожей, одеколоном – и почему-то травами, вроде бы душицей с горькой примесью полыни. По мягкому толчку и глухому механическому ворчанию она поняла, что холёная железная тварюга ожила, и увидела, как на рулевое колесо легли крупные сухощавые руки, унизанные тяжёлыми перстнями. И Дане стало ясно, что никуда она отсюда не убежит. Она будет смирно сидеть и смотреть, как эти руки будут управлять огромным автомобилем. И потом, ей ведь так хотелось, чтобы был только он и никого больше и чтоб не заглядывали в распахнутую дверь любопытные физиономии охранников и курсантов. Вот, пожалуйста… И мелькнувшая в водительском зеркале улыбка дала ей знать, что он если не прочёл её мыслей, то, уж во всяком случае, о них догадался.
На пронзительный гудок открылись сначала одни ворота, затем другие, и взгляд утонул в апрельской зелени. От обочины дороги поросший молодой травой косогор круто уходил вниз, к цветущему чем-то пенисто-белым и жёлтым кустарнику по берегам реки. Дальше блестевший на ветру березняк густой толпой удалялся к высоким тёмным холмам.
– Даже не верится, что мы в Германии, – не удержалась Дана. – Мне всегда казалось, Германия – это сплошные поля и заводы.
– Просто вы ещё не видели настоящей Германии, – ответил доктор Штернберг. – Это самое красивое место на земле.
В том, как он произнёс последние слова, было нечто, вызвавшее у Даны безнадёжную зависть. Он, фриц, с полным правом мог говорить такое о своей проклятой фрицевской стране – а ей и крыть нечем было. И она огрызнулась:
– Ага, Равенсбрюк – так вообще красота неописуемая. Его я как следует рассмотрела.
Затянувшееся после молчание было неприятно напряжённым и, похоже, не только для неё. Доктор Штернберг покрутил что-то на широкой панели из лакированного дерева, рядом со спидометром, и внезапно в салоне закурлыкал французский голос, а потом зазвучала музыка. Дана в очередной раз удивилась: она и не знала, что в автомобилях бывает радио, да ещё посреди рейха говорящее по-французски.
– А разве это не считается «радиопреступлением»? – опять не сдержалась она; отчего-то ей доставляло большое удовольствие разговаривать со всемогущим эсэсовцем в обличительном тоне. – Я слышала, за прослушивание «вражеских голосов» арестовывают.
Он усмехнулся.
– Quod licet Jovi, non licet bovi[28].
– Что-что?.. А, ну да. Выше сидишь – дальше плюёшь.
– Абсолютно верно. Можете пожаловаться на меня в гестапо. Рассказать, какими богопротивными вещами я тут занимаюсь.
Она поглядела на покачивающиеся под зеркалом нанизанные на нить деревянные пластинки с непонятными угловатыми значками.
– Что это вон там, пониже зеркала?
– Это? – он дотронулся до пластинок. – Рунический талисман. Оберег.
– А что за закорючки?
– Это руны. Очень древние священные символы, заодно буквы дохристианской письменности. Каждая руна обладает большой силой, поскольку она – нечто вроде кода к определённому явлению мира. Руна – словно линза, собирающая в пучок энергию Вселенной, – охотно объяснил эсэсовец. – «Руны найдёшь и постигнешь знаки, сильнейшие знаки, крепчайшие знаки, их создали боги, и Один их вырезал», – нараспев процитировал он что-то. – Кстати, слово «руна» означает «тайна» и ещё – «шёпот».
Дана насторожилась. «Руна». Где-то она уже слышала это слово. В нём был холод камней, сырость мха, шуршание опавшей листвы… Она вспомнила. Уже месяца два, если не больше, ей иногда снился один и тот же странный сон: будто она идёт через сумрачный лес, и кто-то шепчет ей на ухо шелестящие слова. Поутру она ничего из услышанного не помнила, но вот это там точно было: «руна». И ещё что-то во сне то грело, то жгло грудь. Дана часто рассматривала это место на коже, чуть пониже выемки между ключицами: там был тонкий, едва заметный шрам в виде трёх пересекающихся прямых линий. Она не помнила, когда и при каких обстоятельствах его получила. Совершенно не помнила. Она подумала, не рассказать ли обо всём этом доктору Штернбергу, но отказалась от своей идеи, едва представив, как эсэсовец ухмыльнётся и прикажет показать шрам.
Городок, куда они направлялись, Дана рассмотрела ещё издали, пока автомобиль петлял по извилистой дороге, спускавшейся к подножию холма. Толчея нарядных черепичных крыш окружала островерхую кирху. Не город, а открытка. Дана мельком подумала: ну почему эти люди, живущие в белёных домиках, разводящие под окнами розы и по вечерам вдосталь дующие своё бюргерское пиво, так любят чеканный шаг, плац и лязгающие команды? Чего же им не хватает?..
Автомобиль свернул на обочину и остановился. Эта улица ничем не отличалась от других: узкие тротуарчики, уступами нависающие фахверковые дома с цветочными ящиками под окнами. Доктор Штернберг вышел и открыл заднюю дверь.
– Прошу. Нам придётся немного прогуляться. Не волнуйтесь, уже недалеко.
