Там, куда они пришли, было на удивление чисто, тихо и благопристойно. Обстановка напоминала провинциальную гостиницу: запах старого дерева, ковровая дорожка, заглушающая шаги, тусклые узорчатые светильники на стенах. Валленштайн остановился напротив одной из дверей, поправил галстук и постучался. Едва дверь открылась, щёлкнул каблуками, отвесил изысканный хмельной поклон и галантно изрёк:
– Мирель, ты, как всегда, ослепительнее звёзд на небе.
– Фу, да ты пьян, – брезгливо ответили из комнаты. – И с компанией. Я тебя предупреждала, никаких собутыльников.
– Мирель, ангел, смилуйся, – Валленштайн придержал чуть не захлопнувшуюся у него перед носом дверь. – Это не компания. Это Альрих, помнишь, я тебе про него рассказывал? Великий маг, знаменитый учёный, мой начальник и друг. Достойнейший в мире человек, а губит себя добровольной аскезой. Только в твоей власти разубедить его, я знаю.
Штернберг отчётливо ощутил, как за дверью раздражение сменилось острым любопытством. Он знал, существует категория жриц любви, которые сами выбирают себе клиентов. Эта, похоже, была как раз из таких.
– Перед твоей неземной красотой не устоит никто, – продолжал расточать благоглупости Валленштайн. – Мирель, нация тебя не забудет…
– А твой друг что, язык проглотил? – поинтересовались из-за двери. – Или уже настолько пьян, что мама-папа выговорить не может?
– Он не пьян, он стесняется, – объяснил Валленштайн, исподтишка ткнув Штернберга под рёбра. – Бог мой, у него есть на то повод.
– Да я уж вижу, – дверь распахнулась, и стоявшая за ней женщина успела разглядеть самое главное, прежде чем Штернберг потупился и отвернул лицо.
– Мирель, красавица, цветок мой весенний, да ты только не пугайся, он вовсе не так страшен, каким кажется на первый взгляд… – Валленштайн прикусил язык, получив от Штернберга чугунный подзатыльник.
– Хам, – сказала женщина. – На месте твоего начальника я б тебя давно уволила. Иди проспись, пьяная свинья.
Штернберг тем временем уже повернулся, чтобы уйти, но женщина вдруг взяла его за руку.
– Иди, иди отсюда, – добавила она для Валленштайна. Тот весело подмигнул Штернбергу и пошёл прочь, передвигаясь замысловатыми зигзагами от стены к стене.
– Осторожнее там, с лестницы не свались, – сказал ему в спину Штернберг.
– А, ничего ему не сделается, – проворчала женщина, запирая тяжёлую дверь.
Штернберг лучше кого бы то ни было на свете знал, как всё это неисчислимое количество раз случалось с другими, в его бездонной памяти хранились тысячи подслушанных вариаций этого старого как мир сценария, но теперь, когда он сам оказался в главной роли, а не в привычном качестве безбилетника на галёрке, он почувствовал себя до жути неуютно, никчёмно, отвратительно, и больше всего, пожалуй, ему хотелось трусливо смыться куда-нибудь подальше из этой большой сумрачной комнаты с бархатными драпировками и кроватью-аэродромом. Не зная, что с собой делать, он сел в ближайшее кресло. Отступать было позорно, делать какие-то поползновения – глупо и противно. Всё равно что бездарно играть для миллионного дубля в бесконечной мутной кинокартине. Он загнанно покосился на стоявшую посреди комнаты женщину. Невысокая, тонкая и темноволосая, она походила на француженку. Красавица. По внешности и не скажешь, каким промыслом зарабатывает на жизнь. Зато по ауре всё видно. И сознание проглядывается насквозь, а в нём, как в давно не чищенном аквариуме, плавают далеко не самые аппетитные вещи, какие-то мелкие житейские мечты, всплывшие кверху брюхом, разлагающиеся разочарования и осадок частых грязных скандалов. Слабое и потому совсем прозрачное сознание этой женщины отчего-то напомнило Штернбергу те незабываемые в своей чудовищности живые анатомические пособия с прозрачными вставками, что он видел в Равенсбрюке. И вожделения к ней он испытывал ничуть не больше, чем к тем несчастным.
– Значит, вы и есть тот самый эсэсовский маг, – сказала Мирель, подходя поближе на своих высоких каблуках. – Боже, как вы, оказывается, молоды.
Его угрюмое молчание и полнейшая безынициативность, громоздкая согбенная фигура и бессильно опущенные большие руки с угрожающе посверкивающими перстнями – он чувствовал – производят впечатление угнетающее и жутковатое, но в то же время его досадное уродство – при многих достоинствах – бьёт на жалость, и потому эта женщина не прочь приласкать его, хмурого девственника, очень, видать, стесняющегося своего недостатка.
Когда она подошла совсем близко, он в замешательстве опустил голову, настороженно прислушиваясь к её терпкому любопытству и к её размышлениям о том, с чего лучше начать, и следует ли расценивать его пассивное ожидание как пьяное безразличие или всё-таки как юношескую робость. Он ощутил мягкие щекочущие прикосновения, скользящие по волосам. Это было непривычно и неожиданно приятно.
– Какая у вас роскошная грива, – искренне восхитилась Мирель, запуская руки в его густейшую шевелюру, с наслаждением перебирая длинные тёплые пряди. – Будто шёлк. И удивительный цвет. Чистое золото.
