Тонкие холодные пальцы гладили, ерошили и теребили, и когда они добрались до затылка, Штернберг вздрогнул от лёгкого озноба, пробежавшего по спине. Женщина улыбнулась, видя, как вспыхнуло алым его полуприкрытое светлыми волосами оттопыренное ухо. Похоже, будет и впрямь забавно, подумала она, и эта её мысль сразу вернула Штернберга в прежнее состояние унылого недоверия. Он отстранился. Мирель опустилась перед ним на колени, и теперь уже глупо было избегать её чуть насмешливого и чрезвычайно любопытного взгляда. Она была хрупкая, как подросток, её ладони, лежавшие на его угловатых, обтянутых чёрной шерстяной тканью коленях, казались совсем маленькими.
– Значит, маг, – повторила она, поглаживая его вялые безучастные руки. – Ваш друг тоже называет себя магом, но в нём нет ничего необычного. Вот разве что он прямо сквозь конверты читает те письма, содержание которых ему знать не полагается. А что можете вы?
– Всё, – тихо сказал Штернберг.
– Что – совсем-совсем всё? – игриво переспросила гетера.
– Почти.
– Например?
Штернберг не ответил. Ему было скучно и тошно.
– А будущее вы можете читать?
– Немного.
– Как, по ладони?
– Да вот хотя бы по ладони. Это называется хиромантия. Только там всё очень приблизительно. И к тому же лишь один из вариантов.
– Каких вариантов?
– Которые выбирают…
Мирель поднесла к его лицу узкие белые ладони.
– И что вы здесь видите? – спросила она, но он не успел рассмотреть линий, потому что её руки уже скользили по его щекам, по подбородку. Её не слишком занимало собственное будущее. Ей просто очень пришлась по душе свежесть и гладкость молодого лица этого странного клиента. Она сняла с него очки и пригладила на правую сторону его длинную чёлку, так, чтобы скрыть сильно косящий глаз, и была поражена результатом.
– Боже, да вы, оказывается, красавчик.
Перед ней сидел словно другой человек, и только пунцовые следы от очков по бокам переносицы напоминали о том, что этот лик северного божества ещё несколько секунд назад был маской из грубого фарса.
– За что же вас так? – тихо спросила Мирель. Пронзительно-голубой глаз меланхолично глядел прямо, сквозь неё, в какую-то неведомую даль, а уголки большого твёрдого рта были печально опущены. Впервые ей совершенно искренне захотелось поцеловать своего клиента. Она подалась вперёд, но он отклонил лицо и придержал её за плечи, впрочем, довольно неуверенно. Тяжесть его больших горячих ладоней, столь элегантный покрой которых ей ещё ни у кого не приходилось видеть, напомнила ей что-то ни разу не пережитое, но, тем не менее, полузнакомое, что-то из иной, лучшей жизни, чей призрак следует по пятам за многими – теми, кто хоть самую малость умеет мечтать. Мирель, склонив голову набок, нежно потёрлась губами о его руку. От его золотистой кожи пахло летним днём, полынным ветром, солнцем. Мирель торжествующе улыбнулась: она редко ошибалась в своём выборе, а сегодняшний оказался как никогда удачен.
Штернберг ощутил, как зарождается волна чужой чувственности, багряным сполохом всколыхнувшая полумрак комнаты и заставившая вздрогнуть самую сердцевину каждого его нерва. Он подумал, что, пожалуй, ни брезгливость по отношению к мутной, захватанной ауре гетеры, ни отвращение к общей гадостности ситуации и к каким-то мужчинам, поблизости, за стенами комнаты, получающим свою долю нехитрых ублажений, не помешают ему вполне сносно пройти весь путь по накатанной другими колее.
Но что-то его останавливало. Даже не столько назойливый ворох тех однообразных картинок, которые он успел подглядеть, случайно или нарочно, за всю свою жизнь, и которые теперь листопадом кружились в памяти. Дело было в другом, в каком-то необъяснимом неприятии происходящего, связанном с чётким образом, непрошено водворившимся в ещё не полностью одурманенном сознании: вот сейчас, за этим плотно зашторенным окном, за густой завесой снега стоит его двойник – нет, он сам в детстве – гимназист-очкарик в коротковатом пальтишке, в колючих шерстяных гольфах, с угловатым ранцем за спиной, расчётливый тринадцатилетний пакостник, продавец подростковых грёз, исправно поставлявший одноклассникам случайно подслушанные взрослые тайны. Стоит и деловито дожидается очередной порнографической карточки в свою коллекцию. И страшно не хотелось так покорно, так автоматически предоставлять этому презрительному паршивцу его дешёвый ходкий товар. К тому же, стоит лишь вообразить двойное, далеко не только водочно-пивное, тяжелейшее похмелье, которое будет поджидать утром, столь грязное и гнусное, что жить не захочется. Если уж сейчас так погано… Клин клином, советовал Валленштайн. А, к чёрту его.
Штернберг нашарил на столе очки, рывком поднялся с кресла, довольно грубо оттолкнув возившуюся с тугими пуговицами его кителя женщину, и размашисто подошёл к окну. За портьерой ничего не было видно, кроме тёмных крыш, припорошённых сухим снегом, но за ними мерещилась тощая голенастая фигурка, та, которую он когда-то видел в тяжёлых сумрачных зеркалах возле раздевалки в гимназии.
Он тряхнул головой и решительно направился к двери.
