– Куда вы? – воскликнула Мирель – удивлённо, уязвлённо, разочарованно.
– Простите, – в замешательстве пробормотал он, почувствовав, что сильно оскорбляет её своим преждевременным уходом. – Я не знаю, как объяснить… Простите. Ах, да, – он похлопал себя по карманам, пытаясь вспомнить, куда задевал бумажник.
Женщина правильно истолковала его суетливые движения.
– Не надо, – резко сказала она, поправляя приспущенное с плеч платье. – Не за что.
– Простите, – совсем сконфуженно повторил он, шагнул за порог и тихо прикрыл за собой дверь.
Мирель присела на угол кровати. Ей почему-то нисколько не хотелось выкрикивать тех хлёстких ругательств, какими она не преминула бы сопроводить унизительное бегство такого вот слабака. Прежде к ней, бывало, приходили молоденькие офицерики, трясущиеся, ровно целочка, зажатая в переулке компанией пьяных солдат, – позже с такими она предпочитала не связываться, а тут бес дёрнул. Было очень холодно, очень пусто. Она поднесла к лицу руки, ещё хранившие летнее тепло его ладоней – тепло нагретых солнцем сосен, жаркого песка, горячей сухой травы на опушке. Казалось, на пальцах осталась золотая пыльца. Мирель опустила голову и беззвучно заплакала от обиды, непонятной ей самой, но столь острой, какие она переживала только в детстве.
Внизу Штернберг накинул на плечи шинель, напялил набекрень фуражку и вышел на заснеженную улицу. Занималось сумрачное утро. Вполне твёрдыми шагами он двинулся прямо посередь мостовой в сторону зари, его подкованные сапоги громыхали по обледеневшей брусчатке, редкие машины его объезжали, а полицейские от него шарахались.
Бригадефюрер[25] Зельман, в это утро приехавший на службу пораньше, сразу за входной дверью почувствовал тяжёлый спиртной дух и собрался было учинить допрос часовым, но тут же понял, что зря на них грешит: у входа в вестибюль стоял, слегка покачиваясь, долговязый эсэсовец в накинутой на плечи огромной чёрной шинели и страшнейшей руганью буквально в стену вколачивал ошарашенного бедолагу, проверявшего документы. На очередное возражение дежурного эсэсовец так шарахнул кулаком по деревянному переплёту кабинки, что одно стекло треснуло. Стол дежурного по ту сторону перегородки вдруг вспыхнул бешеным пламенем.
– Бог мой, Альрих, – изумился Зельман. – Что вы здесь делаете?
Штернберг обернулся. Лицо его было иссиня-белым, а губы – сизыми, как у насмерть замёрзшего в снегах под Москвой.
– Доброе утро, генерал, – с трудом выговорил он, едва ворочая непослушным языком. – Мне надо к вам. А этот идиот меня не пускает.
– Ради всего святого, что у вас за вид? Что с вами стряслось, откуда вы взялись такой?
Штернберг развёл руками; перчаток у него не было, ногти, обычно ярко-розовые, имели трупный тёмно-фиолетовый оттенок.
– А вы разве сами не видите, только что вернулся со всеимперского съезда Союза Германских Алкашей, – осклабился он.
Зельман молча покачал головой, ему недоставало слов.
– Ну, чего вы там встали столбом? – он постучал тростью в стекло кабинки дежурного. – Пропустить немедленно. И потушить огонь – или вы хотите, чтоб сгорело всё здание?
Часовой, не спуская глаз с жуткого видения в чёрной фуражке, попятился и ладонью вдавил кнопку, разблокировавшую вращающуюся дверь. Зельман подтолкнул Штернберга в спину.
– Пошевеливайтесь, герой кабака…
Миновав дверь, Штернберг направился к лестнице тяжеловесной, несколько валкой, но весьма уверенной походкой.
– Ну вы даёте, ну орёл, рыцарь бутылки, – распекал его Зельман, пока они поднимались на второй этаж. – Не ожидал я от вас такого позорища, Альрих, уж никак не ожидал. Надрались как свинья, хлеще фельдфебеля из похоронной команды.
– А я нисколько и не пьян, – заявил Штернберг. – Хотел бы я, дьявол меня забери, быть пьяным. Но я, оказывается, даже напиться толком не способен, понимаете? Я тр-резв, как стекло. Я знаю, кто я, знаю, кто вы, знаю, где нахожусь и отчего пил. А знаете, сколько я выпил? Вы не поверите. У меня вместо крови чистый спирт. Хотите попробовать? – и Штернберг с глупым гоготом достал из ножен эсэсовский кинжал и поднёс к запястью.
– Прекратите валять дурака, – рассердился Зельман. Он схватил Штернберга за руку и выкрутил клинок из его холодных как лёд, окоченевших пальцев.
– Валленштайн говорил, что это поможет, – бормотал Штернберг, – а оно ни хера не помогло…
– Так-так, значит, инициатор – Валленштайн. Следовало догадаться. Куда он вас водил?
– Не знаю… к какой-то женщине. А я ушёл.
– Вы больше слушайте этого вашего Валленштайна, тот ещё умник… Что с вами в последнее время творится, Альрих? Я уже больше месяца вас не видел, почему вы от меня постоянно бегаете? Когда я на прошлой неделе приезжал в ваш институт, мне сообщили, что вы удрали с чёрного хода. Как это понимать?
Штернберг помотал головой, силясь развеять сонную одурь.
– Г-генерал, мне нужно с вами поговорить. Мне очень нужно с вами поговорить.
– Ну а где вы раньше-то были?
