— Я напишу ему, — заявила моя госпожа и решительно отворила ящичек своего бюро, чтобы достать бумагу для письма. Я не стала любопытствовать, чтобы не навлечь на себя ее гнева, да она бы и не ответила мне, потому что не любила, когда слуги лезут не в свое дело. Мне оставалось лишь молиться, чтобы она порвала эти отношения, и я мечтала об этом всем сердцем.
Черновик она порвала на мелкие кусочки, чтобы после сжечь, а само письмо старательно запечатала и велела мне отнести его и вручить лично в руки. Я сделала книксен, приняв ее приказание, и спрятала письмо за лиф корсета, но все мои надежды на лучший исход исчезли, когда она добавила:
— Приготовь мне одежду сегодня к вечеру и сделай так, чтобы я могла беспрепятственно выйти из дома.
За дверью мне захотелось выкинуть письмо в отхожее место, чтобы не передавать его Штауфелю, но этот глупый поступок не изменил бы ничего, и я это понимала. Мне нужно было знать, о чем баронесса пишет своему возлюбленному, и я шмыгнула в пустую гостиную и вынула записку, спрятавшись за шелковой ширмой. Меня поджидало жестокое разочарование: моя госпожа писала по-французски, подражая несчастной героине модного в то время романа, и ее слова остались для меня тайной. Я сложила записку вчетверо и убрала назад, но тем временем в комнату кто-то вошел, тайно и тихо, подобно мне.
Неслышно я села на одно из кресел у ломберного столика, чтобы незваный гость не увидел моих ног сквозь резной низ ширмы, и затихла. Мне казалось, что мое сердце бьется так сильно, что его слышно в самых потайных уголках дома, и я задержала дыхание, отчаянно опасаясь икнуть или закашляться.
Некто прошел на середину комнаты и замер. На окне жужжала большая муха, и мне уже начало казаться, что я ослышалась, когда неизвестный прошел к камину, наклонился над ним, лязгнул кочергой, поворошил угли и так же тихо вышел. Я выждала еще несколько минут и глубоко выдохнула; теперь, когда опасность миновала, мне стало непонятно, чего я так испугалась. Все еще опасаясь шуметь, я поднялась и подошла к камину. С виду все было, как должно, но из любопытства я помешала угли и в самом низу увидела оборванный кусок льняной ткани, будто от чепчика. Я наклонилась и двумя пальцами вынула его, стараясь не перепачкаться в саже и золе: кто же выкидывает ткань, если ее можно отнести старьевщику? Ткань я завернула в платок и положила в карман. Я не знала, что с ней делать, но меня не покидало чувство, что это очень важно.
В соседней зале послышались громкие голоса: господа возвращались с прогулки, и я скорей попятилась прочь, в ту дверь, откуда явилась.
Господина Штауфеля я застала через полчаса в библиотеке: они с братом госпожи курили и пили жженое голландское вино, неспешно беседуя о лошадях. Я остановилась на пороге, но они не замечали меня, и тогда я смиренно попросила разрешения помочь мне достать книгу с верхней полки, если господа будут так милостивы. Карл-Йозеф приподнял бровь, как будто я помешала вести им философские беседы, но я лишь простодушно улыбалась, глядя на господина Штауфеля.
— Принеси ей лестницу, Штауфель, — велел Карл-Йозеф. — Мне нравится заглядывать служанкам под юбки.
Я покраснела, сжимая записку в кулаке, но промолчала; в конце концов, господин, увы, был в своем праве, и мне еще везло, что он ограничивался только словами. Возлюбленный баронессы нехотя встал и все же достал книгу сам. Он протянул ее мне, пытливо разглядывая мое лицо, и пока я принимала фолиант, который мне был вовсе не нужен, я вложила ему в ладонь письмо. Когда наши пальцы соприкоснулись, я вздрогнула, но его худое лицо оставалось таким же бесстрастным. Бормоча благодарности и признательности, я вышла прочь и уже у комнаты госпожи заметила, что мои пальцы испачканы в саже, и черный смазанный отпечаток остался на толстой книжной обложке. Я нигде больше не испачкалась, и острая мысль иглой засела у меня в душе — тот остаток чепчика, возможно, принадлежал очередной жертве Штауфеля.
Баронесса воспряла духом, когда услышала, что письмо достигло адресата, и даже соблаговолила поесть, и отправила меня на кухню. Я выпросила у кухарки пирога, остывавшего к ужину и немного сливочного крема, и пока та, жалуясь на жизнь, откладывала мне еду, меня окликнул Ганс. Мы почти не разговаривали с ним с того вечера: я старалась избегать его, он тоже не горел желанием заводить со мной беседы, хотя за ужином часто посматривал на меня, как будто ждал чего-то. Я обернулась к нему, прижимая к животу бутылку с вином, и он кивком отозвал меня в сторону.
— Вот ты значит какая, — в голосе у него слышалось пренебрежение. — Заставила меня думать, что невинная овечка…
— О чем ты толкуешь?
— Само целомудрие в этих глазах! — он тихо выругался и схватил меня за руку. — Я тебе не гож, а с господинчиком ты крутишь. За спиной у своей хозяйки.
Я оглянулась, чтобы увериться, что нас никто не слышит. Кухарка перестала ворчать и, кажется, с интересом подалась в нашу сторону, превратившись в слух. Нож ее замер, и она не торопилась нарезать пирог.
