Я чуть замешкалась, пока убирала шитье. Просто посмотрю, все ли с ней в порядке, уверяла я себя, чинно спускаясь с крыльца и делая книксен господам, гулявшим в саду, удостоверюсь, что она в безопасности. Ганс уже поджидал меня на тропинке и приобнял за плечи.
— Ты точно правду говоришь? — я ему не доверяла и только сейчас подумала, что он мог обмануть меня, чтобы выманить из дома.
— К чему мне врать?
От него пахло табаком, лошадьми, опилками, потом и миртовым маслом, которым он смазывал парик. Не знаю, в чем был трюк, но эти запахи так причудливо перемешивались, что меня воротило от их убийственной смеси. Я вывернулась из его объятий и приказала:
— Веди меня к госпоже.
Он усмехнулся, потому что мой голос дрожал, но обнять меня больше не пытался. Мы прошли по тропинке, которая круто сворачивала к рощице: здесь кое-где еще стояла вода, и дорожку развезло черной глубокой грязью. Всякий раз Ганс помогал мне перебраться через лужи: он то подавал мне руку, то просто-напросто подхватывал меня, чтобы поставить уже на сухом месте; в высоких сапогах он штурмовал грязь, как конь-тяжеловоз. Я была одета не для походов через лес, и назойливое комарье атаковало меня со всех сторон, пока Ганс не накинул мне на плечи куртку, провонявшую его телом. Он странно поглядывал на меня и молчал, пока я наконец не поинтересовалась:
— Далеко еще? Разве они могли пойти здесь, по такой грязи?
— Они пошли поверху, — неохотно отозвался он. — Мы просто срезаем путь.
Я не ответила, но обругала себя дурой, что послушала его. Если сейчас я скажу, что он обманул меня, то он может бросить меня здесь, в этом царстве насекомых и мха, где ветки так и норовят впиться в лицо, сорвать чепчик и растрепать прическу. Как я вернусь одна назад по грязи? Но тогда куда он ведет меня? Зачем — я понимала, и мне это тоже не нравилось.
Солнце садилось и быстро смеркалось. Холод и сырость проникали даже под суконную куртку, в которую я не могла закутаться, потому что меня тошнило от запаха. Тропинка пошла вверх, вихляя среди кустов голубики, и Ганс протянул мне руку и помог подняться по крутому склону. Здесь было сухо, и противное жужжание комаров исчезло. Я остановилась передохнуть и почистить свои туфли от налипшей грязью сучком, но мой спутник повлек меня за собой.
— Мы почти рядом, — поторопил он.
Лес поредел, и среди стволов высоких деревьев показалось закатное небо. Розовое, золотое, малиновое на горизонте, оно незаметно превращалось в темную синеву, на которой уже были видны первые звезды. Мы остановились на самом краю, и я увидела, как солнце освещает отроги гор, и среди темных холмов внизу поднимается белесый туман, плотный, как пуховая перина.
— Вот твоя госпожа, — шепнул он мне на ухо и приобнял сзади за талию, чтобы повернуть меня к двум нечетким силуэтам на фоне неба.
Баронесса ушла с господином Штауфелем, и у меня екнуло сердце. Я так и знала, так и думала, что она сделает какую-нибудь глупость, но пока они лишь прогуливались по поляне, и я не узнавала своей госпожи: голос ее был кроток, а движения плавны, как будто сбылась мечта ее матери, и юная баронесса стала воплощением женственности. Ганс не торопился меня отпускать, наоборот, обнял крепче.
— С баронессой все ладно, видишь? — выдохнул он.
— Надо их вспугнуть.
— Завидуешь госпоже?
Я покачала головой. Нет, я ей не завидовала.
— А я ничуть не хуже богатея, девочка моя. Приголубь меня да посмотри, сама убедишься, — он наклонился ниже к моей шее, и на меня вновь нахлынул мертвенный ужас, как когда-то давно с доктором. Воспоминания вернулись так сильно, что я молча ударила Ганса локтем в живот, чуть повыше ремня, и вырвалась из его рук, пока он переводил дыхание. Он обругал меня гордячкой и некоторыми словами посильней и предрек мне судьбу перезревшей девы, потому что никто не взглянет на меня дважды. Хотелось ответить ему, что лучше уж пусть будет так, нежели связываться с такими, как он, но я промолчала и выбежала из леса, сбросив с плеч его куртку.
Баронесса и господин Штауфель целовались. В закатном свете они казались воплощением любовников, как их рисовали на гравюрах, приложенных к амурным стихам, которыми торговали на улице нищие, и я остановилась на полдороге, охваченная неожиданным сомнением: верно ли я делаю? Штауфель заметил меня первым и тяжело взглянул через плечо баронессы. Время точно остановилось, помедлило и побежало назад, в ночь смерти Аранки, когда мне уже приходилось видеть эти глаза, жестокие, светлые. Мне померещилась кровь из уха на тонкой шее баронессы, но это было лишь мимолетное видение.
Я не сводила с него глаз, и он как будто бы узнал меня, хотя прошел уже год с той страшной ночи. Моя госпожа почувствовала неладное и развернулась. Лицо ее потемнело от гнева и потеряло часть своей красоты, когда она увидела, кто им помешал.
— Ты следила за мной? — край ее рта пополз вниз, и я поспешно сделала книксен.
— Ваша матушка будет беспокоиться, - пролепетала я.
