Ганс появился за моей спиной, и господин Штауфель, убийца в человеческом облике, еле заметно усмехнулся и шепнул баронессе на ухо несколько слов. Гнев ее чуть-чуть утих, и она с превосходством взглянула на меня.
— Поди сюда! — моя госпожа повелительно кивнула мне отойти в сторону, и я послушалась. Как только мы остались наедине, она схватила меня за ухо и выкрутила его так, что на моих глазах от боли чуть не выступили слезы.
— Ты моя служанка, — с угрозой сказала мне баронесса. — Если хочешь остаться ею, будь на моей стороне, ясно? Я не лезу в твои дела, по мне — верти хвостом перед кем хочешь, и я ни слова ни скажу, разве что у тебя полезет живот на нос… Я заступлюсь за тебя перед матушкой, но и ты должна служить мне верно. Ясно?
Я кивнула, но внутри меня била дрожь. Что еще я могла сделать сейчас? Заявить при всех, что ее возлюбленный убийца? А если я обозналась? Мне нужно было узнать о нем как можно больше, чтобы убедиться в его вине и заставить пожалеть о том, что он сделал, иначе я действительно могу попрощаться со службой.
Она отпустила меня, и я закрыла ухо ладонью. Оно горело и налилось кровью.
— Давайте сегодня вернемся домой, госпожа, — робко попросила я. — Уже поздно. Ваша матушка будет беспокоиться.
Баронесса неохотно кивнула и взяла с меня слово, что я не буду ей препятствовать, а, наоборот, всячески ей помогать. Я уклончиво пообещала ей, но про себя подумала, что если он — тот самый, то нарушенная клятва — не страшна. Моя госпожа нахмурилась, уловив в моих словах колебания, и велела идти домой, а они нагонят нас по пути; их лошади были привязаны на дальнем конце поляны.
Ганс обижался на меня и выразительно молчал почти всю обратную дорогу. Мне было не до него: в моей голове невидимый художник развертывал полотна прошлого перед моими глазами, но на вопрос «что делать?» ответа он не давал. На этой тропе было светлей, чем внизу, в болоте, но мне иной раз все равно мерещилось, как будто кто-то следует за нами и глядит пустым взглядом нам в спину. Я так себя накрутила, что вздрогнула, когда мы неожиданно вышли к воротам и остановились, чтобы подождать господ. Ганс попробовал обнять меня еще раз, уговаривая, что теперь моя госпожа думает, что он ухаживает за мной, но я чуть не отпрыгнула и уставилась на него с таким негодованием, что он махнул на меня рукой и отступился.
Нам всем удалось вернуться домой незамеченными, и никто из господ не обратил внимания на то, что я перепачкалась, как последний нищий, а румянец у баронессы проступал даже сквозь пудру. Вечером, когда я расчесывала моей госпоже волосы, чтобы заплести их на ночь в косу, она неожиданно заговорила со мной так ласково, как говорила иной раз только с матушкой.
— Я погорячилась, — сказала баронесса и поискала мой взгляд в зеркале, — прости меня, Камила.
— Бог простит и Пресвятая Дева, — ответила я ей, — Я — лишь ваша служанка, госпожа.
Мне хотелось добавить, что могу лишь предостеречь, но не осуждать, но я не посмела. Она молчала и, когда я заплела ее косу, вскочила на ноги.
— Мне нужно тебя отблагодарить, — заявила моя госпожа и оглянулась, прикусив губу. Она была похожа на взъерошенного чижика в пестром домашнем платье. — Ты этого заслуживаешь. Чего ты хочешь? Денег? Или я подарю тебе свое платье. Или игольницу, которую брат привез из Парижа.
Я глядела на нее исподлобья. Ее неожиданная щедрость мне не нравилась, как будто она хотела меня подкупить, и я пожала плечами.
— У меня все есть, госпожа, — я собрала гребни, сняла с них волосы и положила в сундучок.
— Так не бывает, — она подбоченилась и приложила палец ко рту. — Может быть, тебе нужно больше свободного времени, чтобы встречаться с твоим кавалером?
— У меня нет кавалера.
— Перестань, — она взяла мою ладонь; пальцы у нее были теплыми. — Я же видела вас сегодня. Все знают, зачем юноши с девушками ходят в лес. Но я не буду тебя ругать за это. Любовь есть любовь: у тебя ли, или у меня.
— Но он недостоин вас, госпожа, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.
— Не тебе судить, неблагодарная, — баронесса брезгливо выпустила мою руку, как будто она обернулась ядовитой змеей. Настроение у нее переменилось, как майская погода. — Ты просто сама хочешь к нему в постель! Поди вон, и попробуй только рассказать кому-нибудь о том, что видела сегодня. Я клянусь, я выпорю тебя своими собственными руками.
Я молча сделала книксен. На щеках у госпожи появились пунцовые пятна от волнения, и я попятилась к дверям, пока она совсем не разозлилась. Как ни крути, она была моей госпожой, и мне надо было служить ей верно, но совесть моя толковала иное, чем подсказывал долг.
