Этот сон повторяется под новый год, но, глядя на царство обожженного солнцем голого камня, сложно предположить, будто сейчас декабрь, а где-то падает снег – с трудом воспроизводит в памяти влажность снега, шершавость льда… Во сне небо было черным, и шел снегопад, а еще была слепая уверенность, что он играет со своими детьми в прятки, он искал Тахоми и Велескана, воспроизводя черты их смутных лиц. Это был просто сон, и в то же время это было воспоминание, нечеткое, размытое, но то было единственное место, где он еще что-то чувствовал и помнил о внешнем мире, на самом деле о том, насколько велик мир за этими стенами. Взгляд замер на голой стене, по которой проползла рыжеватая сороконожка, извиваясь всем телом, она неуклюже шлёпнулась на пол. Обхватив голову руками, он долго лежал с закрытыми глазами, дожидаясь шагов за дверью и пытаясь не закричать. Нарушителей порядка здесь могут забить до полусмерти, но он не доставит им такого удовольствия, он не поддастся минутному порыву… Здесь он просто заключенный, здесь не сообщат семье о твоей смерти, не передадут соболезнования, ты просто кусок верблюжьего дерьма, и ты никому не нужен, ты давно мертв. Вопрос только в том, когда ты сам осознаешь это? Но он – нет, не может сомневаться в себе, не он ли твердил, что всё будет хорошо, и все будут счастливы? Он не может позволить себе умереть, даже если теперь ему суждено всю жизнь проталкиваться через сугробы в поисках несбывшихся надежд.
Сменный караул уже на месте и дает сигнал о пробуждении. Звук трубы разносится по огромной площади, поднимается вверх, на самые верхние этажи. В вагон заходит человек в форме, и уже спустя минуту поезд трогается с места, дверь в стене отъезжает, пропуская поезд, и опускается с железным лязгом. Шеренга мужчин, в болотного цвета униформе с черными дубинками на плечах, выходят на площадь и направляются к открывающимся воротам. В этом месте ночи короткие, а дни кажутся бесконечными. В среднем к половине двенадцатого вечера темнеет, а к четырем уже рассветает, в пять – трубный звук подъема. Среди надзирателей есть женщины с высокими крикливыми голосами, у них на голове – тугие прически и козырьки от солнца, в руках – всё те же дубинки, выкрашенные в черный цвет, многие имеют при себе оружие. Все они говорят на непонятном языке, шустром, визгливом и резком. Женщины-надзиратели носят юбки до колен, мужчины – военную форму. Здесь никогда ничто не меняется, здесь ничто не стремится измениться. У надзирателей смуглая кожа и черные волосы, у многих раскосые глаза, много темнокожих с бритыми головами. Женщины маленького роста, мужчины или очень маленького, или очень высокого. Есть арабы, есть африканцы, есть азиаты, белых здесь нет. Здесь нет тех, кто знает английский, уже не говоря о других европейских языках.
Он помнит день, как оказался в тюрьме.
