Когда поезд прибывал, солнце вставало из-за горизонта, и здешние стены впервые для него осветились алыми красками. Он не знал, что находится за глухими стенами, бледно-зеленоватыми в свете прожекторов, круглые сутки несущих свою вахту за высокими воротами. Его привезли в вагоне по железнодорожным путям, но окон там не было, и ему разрешили снять с глаз повязку. Он привалился к стене в тряском вагоне, сиденья были отделаны оранжевой пластмассой, но он не хотел на них садиться, поэтому устроился на шатком полу. В кабине постоянно тикало, сигналило и гудело, словно его посадили в пластмассовую печь. От него старались держаться подальше, но людей влекло к нему, они не могли понять, что случилось с его кожей, выжженной ярким солнцем до бронзового оттенка, она покрылась россыпью не то веснушек, не то родинок. Пока сидел в городской тюрьме, успел привыкнуть к постоянной жажде и уже не терял сознание, его язык никто не понимал, но окружающие видели, что с ним происходит что-то, первым делом по прибытии на место, его обещались показать местному хирургу. Только загвоздка в том, что единственный врач, который мог бы что-то здесь сделать, погребен под толстым слоем земли, Сатин специально убедился, чтобы никто не смог обнаружить его могилу и вызволить оттуда мертвеца. Бронепоезд перевозил их через пустыню, по подземным туннелям, выныривая из-под песка прямо под раскаленное до бела солнце, и снова углубляясь в недра земли. Сатин не мог этого видеть, но пару раз, когда их поезд останавливался, он чувствовал запах жаркого песка и выжженной на солнце пыли, его увозили куда-то вглубь материка, где бы его никогда не нашли. Его хотели спрятать от правительства Финляндии, от адвокатов, от белых людей, от какого-либо закона, который мог бы его оправдать, защитить, смягчить приговор. Его везли туда, где он был никем, где его никто не знал, где бы он почувствовал себя ничтожным, разбитым и безнадежным. Его хотели лишить веры в себя, но теперь он был просто обязан защищаться, беречь свою жизнь, в этом вагоне без окон, обделанном оранжевой пластмассой, свобода стала как никогда ценной и желанной, он потерял семью, свободу, но он не мог потерять жизнь. Он стал испуганной забитой крысой.
По лбу стекал пот, в поезде стояла непередаваемая духота, и пахло чем-то специфическим – механизмами, смазанными маслом. После того, как он вытер лоб, на бинтах расплылось темное пятно, если его тело еще способно что-то извергать, то это было хорошим признаком, и Сатин улыбнулся, и это тоже было хорошо, значит, он жив и способен обороняться, потому что, как только его посчитают мертвым – тут же раздерут на кусочки. Невзрачная серая рубашка, которую ему выдали в поезде, была не ношеной, но обещала скоро пропитаться запахом его кожи. Велели переодеться и забрали ту одежду, в которой он просидел в участке. На ноги предоставили коричневого цвета широкие брюки, рослым заключенным они доходили только до середины икр, но были чистыми и не жаркими. Ему будет сложно не привлекать внимания. Когда Сатин стянул с себя грязную, пропахшую жарой и полицейским участком рубашку, надзиратель склонился вперед и гаркнул, вытягивая вперед два пальца. Сатин внутренне похолодел и замер с одеждой в руках, но надзиратель лишь усмехнулся и что-то пробормотал на непонятном языке, оказывается, внимание привлекла татуировка на спине заключенного. Убедившись, что Сатин переоделся и снял обувь, надзиратель выбросил его вещи в мусорное ведро, которое держал в руках. Подошел к нему и проверил уши, рот и нос на наличие спрятанных предметов, встряхнул спутанные волосы, и, досадуя на внешнюю невинность иностранного преступника, удалился, унося с собой мусорное ведро и запах пота.
Снова сел на пол и приник щекой к пластмассе; поезд резко повернул, и Сатин ударился виском об стену. Вдруг прибежал мужичонка, приземистый и крикливый, тыча пальцем, кричал свои непонятные слова, всё это было похоже на поток ругательств. Сатин непонимающе смотрел перед собой. Поезд замедлил ход, и желтокожий мужичонка защелкнул на его запястьях широкие наручники, пристегнул к ним цепь, цепь оканчивалась деревянной лакированной палкой, за которую и взялся мужичонка. Сатин с отвращением посмотрел на это приспособление, и внутренности нехорошо скрутило. Низкорослый надзиратель, не переставая что-то вопить, выволок его из вагона. Сходя по ступеням, Сатин едва не завалился, потому что мелкий его постоянно теребил и дергал, хватал за плечо, потрясал цепью. Из-за его неуклюжести мужичонка развопился еще громче. Рядом с открытыми дверьми вагона затормозил местный полицейский мопед. Под подошвами ощущалась горячая поверхность резинового покрытия. Мужичонка тыкал в Сатина пальцем, указывая на что-то новоприбывшему тюремному полицейскому. Второй ответил в том же тоне, но Сатин не смотрел на них, перед его глазами открывалось куда более занятное зрелище.
