– Я не собиралась выяснять это с тобой – во всяком случае, до рождения ребенка. – Она заговорила спокойнее, даже слишком спокойно, в своей самой непреклонной, самой сдержанной и властной манере. – Давай не будем играть в прятки, Винсент. Я знаю, что Пэт была здесь, что она была с тобой наверху. Это очевидно. Я, можно сказать, прямо наткнулась на это и сразу все поняла. Но даже если бы у меня и были сомнения, Пэт так держалась со мной эту неделю, что выдала себя. Целиком и полностью. Я пыталась проглотить это, быть благоразумной. Ведь я знаю тебя и отлично вижу, что тебе мало радости со мной в постели. И понимаю, как... – Она отвернулась, не договорив.
Он бросился к ней, стараясь поскорее заполнить эту паузу, эту пропасть между ними, а главное – не дать ей закончить фразу.
– По-моему, Винсент, – сказала она, не двигаясь, – нам нужно расстаться, разойтись. После рождения ребенка, разумеется. Все это так отвратительно, что я просто не в силах продолжать... Ведь это не в последний раз, такие истории будут повторяться, и кончится тем, что я тоже лягу в постель с первым встречным, чтобы отплатить тебе или что-то доказать себе самой... Нет, не стану я жить в такой грязи!
Она не кричала, не устраивала истерик – вот что особенно напугало Винса. Судя по ее ровному, размеренному тону, она уже несколько дней обдумывала и репетировала свою обвинительную речь. Хотя Винс видел, что Трс, ( глубоко оскорблена, только угроза ее ухода заставила его вдруг, словно по какому-то наитию, честно признаться во всем и смиренно покаяться. Но и тут он сделал попытку незаметно переложить вину на Пэт Милвин, которая будто бы воспользовалась уязвимостью его положения холостяка поневоле.
Чтобы замолить грех, он отказался от милвиновского проекта. Это был единственный способ показать Трой, как он хочет сохранить их отношения.
С Милвинами было покончено.
Но весь следующий день Винса терзала мысль о том, что эта огромная работа перейдет к другому архитектору и треть весьма солидного гонорара уплывет безвозвратно. К вечеру он пришел в невменяемое состояние.
Справиться с собой он не мог. Пытался. Искренне пытался устоять, но, даже боясь разрыва с Трой и отлично понимая в глубине души, что принять заказ Милвина постыдно, он не мог примириться с его потерей. В конце концов Винс убедил себя, что полностью отказаться от этой работы было бы неслыханной глупостью.
Он поехал в Нью-Йорк к «Гэвину и Муру». Ральф Гэвин провел его в свой роскошный кабинет, и там Винс изложил суть дела, показал свои эскизы и откровенно объяснил, почему он сам не может взяться за проект.
Гэвин со своей обычной энергией и жадностью ухватился за это предложение. Они не заключали письменных сделок и ограничились джентльменским соглашением. Таким образом, Винс получил – и должен был получать в дальнейшем – два процента от всех денег, которые «Гэвин и Мур» заработали на поселке Милвина.
В общем, все эти маневры сошли отлично. Они облегчили совесть Винса и польстили его тщеславию: Рафф Блум и Эбби начали относиться к нему с большим уважением, Трой тоже была довольна, и ее отношение к нему явно улучшилось.
С тех пор он только дважды встречался с Пэт Милвин. Оба раза в ноябре, на Пятьдесят Седьмой улице в Ист-Сайде: там жила сестра Пэт, которая как раз в это время уехала на Виргинские острова. После этого Винс сознательно воздерживался от свиданий с Пэт. Не станет он с ней встречаться. Вот разве что в будущий четверг. Да и то, может быть, ничего не выйдет, поскольку ему нужно быть Нью-Йорке на специальной выставке новой автоматической системы отопления и кондиционирования воздуха, с которой он должен был ознакомиться по поручению сестер Татл.
К четвергу не осталось и следа от снегопада, одевшего толстым покровом Тоунтон и его окрестности. Снегоочистители со всего штата начисто выскребли дороги, и лишь на лесистых северных склонах холмов еще белели пятна сугробов.
Эбби оторвался от чертежа и взглянул в окно: безоблачное небо сверкало такой ясной голубизной, какая бывает только в погожий зимний день. Вот бы такая погода была и завтра, когда он поедет в Нью-Йорк. Он хотел ехать сегодня, но не смог: сегодня у Винса Коула дела в Нью-Йорке.
Эбби раскатал чистый лист кальки, приколол его поверх наброска тоунтонского Дворца искусств и ремесел и снова начал чертить.
Пожалуй, Эбби никогда еще не относился к своей работе и вообще к жизни так оптимистично, как в эту минуту. Конечно, он понимал, что это ощущение может оказаться недолговечным. Неважно. Его теперешнее настроение, если изобразить его графически, имело бы вид пика, вздымающегося над равниной той ночи, когда у Нины был припадок, когда он вбежал в ванную и остановился, потрясенный видом своей тлеющей, окутанной вонючим дымом одежды.
