– Что? – рассеянно спросил Рафф, рассматривая чертежи. – Нет. Просто я пытаюсь понять, почему это не рассыпается на составные части, а держится и нравится. – Он задумался. – У тебя получилась такая штука, которая очень трудно поддается определению. Если на свете существует так называемая новоанглийская традиция...
Эбби так помрачнел, что Рафф осекся. Потом он ухмыльнулся.
– Прошу прощения. Нет, конечно, не традиция, а преемственность, эмоциональная преемственность, то, что связывает прошлое с настоящим.
– Правда? – пробормотал Эбби с недоверчивой радостью в голосе.
– Да, правда, – передразнил его интонацию и манеру произносить слова Рафф.
И тут Эб дал волю распиравшей его гордости:
– А знаешь, когда это прорезалось во мне? В тот вечер, когда вы с Феби...
Но стоило Эбу с помощью Раффа и Феби найти для себя новыйхпуть в архитектуре, как ему особенно остро и настойчиво захотелось восстановить равновесие и во всем остальном, освободиться от неуверенности, от юридических сложностей, которые опутали его после истории с Ниной. Ее все еще усиленно лечили психотерапией, и разговоры Эбби с доктором Риттерменом из «Пэйзон-Мемориал» до сих пор были малоутешительны. Но в тот самый вторник, когда в Тоунтоне был первый большой снегопад, Эбби получил письмо из клиники. Со своей обычной, раздражающей небрежностью Риттермен просил его приехать. Это был первый проблеск надежды.
В четверг, накануне поездки в Нью-Йорк, вместо того чтобы прилежно трудиться над проектом Дворца искусств, он то и дело смотрел на часы: как всегда в таких случаях, время вдруг перестало двигаться.
Поэтому он так обрадовался, когда Рафф, оторвавшись в полдень от чертежей, предложил вместе поехать в бар Коркорана – посмотреть, как идут работы по перестройке.
– Скоро начнут обшивать стену, и я хочу сам подобрать доски красного дерева, – сказал Рафф.
Эбби улыбнулся: Рафф поскачет за сто миль, чтобы самому выбрать кирпичик, или доску, или дверную ручку.
Они уехали в половине первого.
На обратном пути, когда они проезжали мимо тоунтон-ской ратуши, Рафф воззрился на часы.
– Что это приключилось с часами? Я назначил Лойс Вертенсон свидание в конторе.
– В котором часу?
– Кажется, она сказала в два.
– Ну что ж, ты опаздываешь всего на полчаса. Для тебя – это предел точности. Если бы ты предупредил меня, я наложил бы вето на некоторые дополнительные развлечения.
– Сегодня буду работать весь вечер. – Снизив скорость, Рафф стал искать, где бы ему поставить машину на Мэйн-стрит.
– Зачем такая спешка? – сказал Эбби. Он знал, что Вертенсоны – на редкость доброжелательные и покладистые клиенты.
– Боюсь, что мне придется поехать в Мичиган... – Рафф затормозил, потом быстро дал задний ход и поставил машину на освободившееся место.
– Когда?
– Точно еще не знаю. Возможно, на рождество.
– А как там сейчас дела?
Рафф не ответил.
– Как ты думаешь, узнает она тебя? – спросил Эбби.
– Не уверен. – Рафф продолжал неподвижно сидеть в машине. – Майер говорит, если ее придется оперировать и состояние ухудшится... возможен шок... Словом, в это время я хочу быть там.
– Понятно.
Рафф открыл дверцу. По дороге в контору он, запинаясь, сказал:
– Я вот о чем думал... Мне бы надо кое-что купить до отъезда... В общем, рождественские подарки. – Помолчав, он добавил: – Ты не помог бы мне в этом деле? Для Сью Коллинз и Лема Херши...
– Что за вопрос, – сказал Эбби. – С удовольствием.
– И я хочу что-нибудь подарить Трой.
– Трой? – изумленно повторил Эбби.
– Почему тебя это удивляет?
– Что же ты хочешь ей подарить? Флакончик яду? Рафф улыбнулся.
– Нет, я думал – серьги. А может быть, лучше книги?.. Чтобы ей не скучать в больнице, когда ребенок уже...
– Какая муха тебя укусила? – Эбби даже не дал ему договорить.
– А что?
– Откуда такая забота о Трой?
Рафф поднял голову и взглянул на окна их конторы во втором этаже.
– Не знаю. – Потом равнодушным тоном заметил: – Меня всю жизнь трогали мамаши с грудными младенцами.
Эбби посмотрел на него и засмеялся, стараясь скрыть недоумение.
Массивное здание нью-йоркской клиники «Пэйзон-Мемориал» находилось в Ист-Сайде на Шестьдесят какой-то улице. Его известняковый фасад, увенчанный куполом, был щедро разукрашен ионическими пилястрами и огромным центральным фронтоном.
Эбби вошел в круглый вестибюль, где пол, выложенный черными и белыми мраморными плитами, напоминал шахматную доску. Было еще рано, и Эбби отправился в контору платить по счету. Месячный счет был, как всегда, чудовищный. Эбби подписал чек, спрятал квитанцию и снова вышел в вестибюль. Подойдя к одному из черных кожаных кресел, он снял пальто и, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, начал оглядывать помещение. Какая бессмысленная трата материалов и денег – этот круг ионических непропорциональных колонн, весь этот храм эклектической архитектуры, так не вязавшийся с веком Мак-Кима, Мида и Уайта[52]...
– Эбби...
К нему быстрыми шагами шла мать Нины, Элен Уистер, чье бдение все эти месяцы у Нининой постели было столь же преданным и неусыпным, сколько глупым и бесполезным.
Он встал.
