Камни поют полностью

Показывали белокурого человека на танке, потом – балет; «Спартак»? – нет, нет, конечно, какой еще «Спартак», это слишком агрессивное, слишком эмоциональное, не подходящее совсем, – но был балет, точно запомнил.

Но что случилось с этим белокурым человеком, когда по телевизору официально объявили, что силы повстанцев разбиты, что народ, вышедший на площадь по недоразумению и недальновидности, будет прощен, если только все немедленно покинут улицы и вернутся к своим рабочим делам.

И они разошлись.

Они разошлись сразу, вернулись к своим рабочим делам, встали к станкам, сели в редакциях, пошли в детский сад за детьми.

И вот я думал – а я? Я бы вернулся к своим повседневным делам, были ли вообще у меня какие-то повседневные дела тогда или я просто ждал Лиса, ничего не делал, а ждал и ждал?

А он стоял у Белого дома, защищал белокурого человека на танке.

А другой белокурый человек, артист балета, совершал свои головокружительные прыжки, мягко замирая в воздухе на паузах в музыке.

Нет, не то, балет же не тот.

Но только не надо говорить, что я якобы ничего не помню, я все –

Мягкий мех оторочки пальто начинает невыносимо колоть лицо – кажется, что если сейчас поднесу руку, то она вся в капельках крови будет, прямо как когда не слишком аккуратно бреешься – в холодной воде и с хозяйственным мылом, не знаю, затупившейся бритвой, и только раздираешь кожу больше, ранишь себя, но не сбриваешь толком ничего.

Потом смотришься в зеркало: а ты весь в кроваво-коричневых точечках, их бы нужно стереть.

– Так что сказал тот знакомый?..

– Да он тоже помнит плохо, да, да, он из таких, но, знаешь, он сказал, что вчера Борис умер.

Не знал этого Бориса, никогда им не интересовался, но я прекрасно помню, как больно было, как тоскливо и одиноко:

– Лешк, ну Лешк, ты же бледный весь и мокрый. Извини, я не хотел тебя пугать.

Молчим, а Маша все не зовет и не зовет.

Все о Дане никак не могу перестать думать: ему дали второй шанс, как же так? Как вообще можно было так?

– Давай сейчас просто встанем, пойдем на кухню, хорошо? Извини, я опять ничего не сумел купить к столу, но когда-нибудь…

Перестань.

Господи, просто перестань, пожалуйста.

– Погиб какой-то ваш знакомый, Алексей Георгиевич? – Маша раскладывает пшенную кашу по тарелкам, нарезает хлеб. – Жаль, если так.

Да, отвечает Лис, осторожно беря кусочек пшеничного с края тарелки, знакомый.

А Даня себя Вождем объявил, но сказал, что никакого настоящего вождя они не ждут и не ждали, и тогда Лису пришлось занять у Маши денег на билет на поезд – и просто приехать и сказать перед всеми: никакой ты не Вождь, убирайся отсюда. Я бы ему и так дал денег на поезд, я бы все: но просто тогда из всей семьи – а я четверых считаю – только Маша зарабатывала хоть что-то, не знаю, как жили, не знаю.

Я просто представляю.

И Даня убрался, кажется, что-то злое бросив напоследок, но Лис не рассказал что.

Но кажется, возле Белого дома тогда они вместе были, а Лис нас уже путает – как, бывает, не различают детей и внуков старики, особенно если те еще немного лицами похожи. А ведь всегда похожи.

Жень, а Жень, что же мы ничего не смотрим? И она в телефоне ищет обращение Генерального секретаря. Что ж такое, блин, говорит, сейчас на морозе телефон выключится, может быть, мы как-нибудь обойдемся?

Как обойдемся, дурочка, – мы же всегда слушаем, даже когда я в больнице был – и то собирались у телевизора, никто не препятствовал, а персонал садился рядом, помню маленького медбрата: не знаю уж, альтернативную службу проходил или просто по работе, по призванию, а только он был реально добрый, участливый, никаких приколов у него не было, даже сосульки в постели мужикам не подкладывал, не то что некоторые.

Хотя сосулька в постель – ничего, забавно даже.

Еще прикол был нассать на чужую кровать – но это больные делали, не персонал, даже один больной, совсем поехавший мужичок. Совсем – по нашим меркам, по моим. А так и у него родственники были, сидели на лавочке возле заборов Ганнушкина, ждали его, перебирали в сумке банки с домашним супом, упаковки хвороста и халвы.

Он халву любил, мужичок тот, мог ложкой есть из упаковки, раскидывая вокруг частые серо-коричневые крошки: на диван, на подушки, на пол, покрытый ковролином, – везде.

Странное дело: халву любит, ссать на чужое постельное белье любит, как же так? И я после того на халву смотреть не могу. Однажды Маша принесла, вытащила из сумки подсолнечную от Азовской кондитерской фабрики – аж внутри заворочалось все, убери, говорю, выброси.

Женя находит трансляцию, но Генеральный секретарь, кажется, отговорил.

Молчит, не двигается, смотрит прямо перед собой.

У него непривычно длинные волосы, раньше бы невозможно представить было на таком посту, но сейчас ничего: видимо, грядут какие-то послабления, но пока этого не заметно.

Нет, это трансляция зависла, сейчас возобновится. Вон колесико загрузки крутится – медленно-медленно, словно и само не желает вступать в новый год.