— Да и кто я ему, по сути? — прошептала Лия, прислоняясь пылающим лбом к прохладному стеклу окна. — Не более чем работящая студентка, лошадка для пахоты. Не сестра, не жена, — и от осознания того, что это — правда, стало ещё больней.
С ней случилось то, о чем говорил Ханрасэн[1] — абсолютное отчаяние.
Трясущимися руками Лия раскрыла футляр для очков и вынула оттуда половину сигареты «Капитан Блэк» — недокуренная заначка, которая осталась с первых двух недель практики. Её губы дрожали от холода и боли, которые словно зверь раздирали душу ледяными когтями, но она всё же упрямо сжала фильтр так, что побелела кожа — прежде нежно-розовая.
Спички нашлись быстро — отсыревшие и плохие — зажглась, полыхнув мгновенным огнём, только четвёртая.
Лия сделала затяжку, отчего на похудевших и ставших впалыми щеках образовались ямочки, а тонкая полукруглая морщинка, окаймлявшая губы, натянулась. Сладковатый приятный дым — не то, что его Western, заполнил рот и лёгкие Лии, обволакивая язык терпким вкусом. Сделав ещё одну затяжку, она выпустила из ноздрей струйки дыма, которые тут же начали расплываться густым ароматным туманом.
Лия прикрыла глаза и, сжав между маленькими пальцами с острыми белыми ногтями коричневую сигарету, принялась вслушиваться в ночную тишину.
Перед глазами живо вставала картина, которая разрушила всё: ярко освещённая комната нового бревенчатого домика, Дружинин с масляной нехорошей улыбкой суетливо, будто в предвкушении веселья, выпроваживает её за дверь, а в глубоком оранжевом кресле, закинув ногу на ногу, сидит Лиза, уставившись большими глазами сквозь стёкла очков на Лию. Её всегда бесил этот взгляд — то ли бессмысленный, то ли задумчивый, с нотками высокомерия и презрения.
Дешёвая рисовка и пустота — теперь понятно, как девочке Дружинина доставалось участие в грантах.
И если на личную жизнь Вениамина Геннадьевича Лие было, в общем-то, плевать, то улыбка профессора, которая как в зеркале отражалась на губах Ильинского, когда он, сжимая в руке, словно кинжал, нож, принесённый из кухни Эдиком, резанула Лию в самое сердце. В голове птицей билась одна мысль, один вопрос — почему? Ведь всё было хорошо, нет, просто отлично!
Да, о чувствах Ильинский больше не говорил, но все его жесты, взгляды, долгие прикосновения, как бы случайные касания кончиками отросших пепельных волос локонов Лии, когда они склоняли головы, тихо беседуя — всё это не предвещало беды, а наоборот, отводило её.
И в один миг всё рухнуло. Любовь стала пеплом, а предательство горячей искрой упало на опоры моста, который соединял Вадима Борисовича и Лию. Лазарева даже как будто чувствовала запах горящего дерева, к которому примешивался какой-то едкий смрад, от которого больно щипало глаза.
«Кто-то сжёг все мои надежды и мечты», — подумала Лия, безучастно глядя на тлеющую в пальцах сигарету.
К ней вдруг пришло осознание того, что курить в лаборатории запрещено. Криво усмехнувшись, Лия поднялась со стула и, чуть надавив раскрытой ладонью на дверь, вышла на улицу. На небе ярко светили звёзды, а в окнах домика напротив горел свет.
Лия на мгновение прикрыла глаза, стараясь расслышать, о чём там говорят, но тут же пожалела об этом — показалось, что она уловила тихий смех. Не открывая глаза, она сделала ещё одну затяжку.
В этот момент смех в бревенчатом домике стал как будто ближе, а в следующий миг дверь распахнулась, и на улицу выскочила Лизонька с распущенными волосами и в нижнем белье. Впрочем, Лия могла ошибаться, и на девушке вовсе не было одежды.
Уголок губ Лии дёрнулся, а с кончика сигареты упал на траву пепел. Ничего не слыша за колокольными ударами сердца, она изогнула бровь и посмотрела на Лизу, которая уже успела обратить на неё мутный от алкоголя взгляд светло-зелёных глаз. На лице Баклановой отразился страх, смешанный со смущением, хотя Лия сильно сомневалась, способна ли эта шлюха на смущение.
Лиза коротко ойкнула и быстро заскочила обратно в домик, захлопнув за собой дверь, но Лия всё же успела разглядеть в проёме сидевшего к ней боком Ильинского.
Сигарета выскользнула из ослабевших пальцев и, рассыпая искры горящего пепла, упала в траву. Последняя надежда рухнула.
Лия осталась одна.
Слушая гулкие удары сердца, которое готово было проломить рёбра, она сошла с крыльца и на негнущихся, холодных ногах сделала несколько мелких шагов в сторону бревенчатого домика. В зарослях, обступавших стационар со всех сторон, послышался тихий шорох, а от реки донёсся как будто плеск воды.
