Человек, стоявший перед ним, не мог быть ничьим любовником. В его странной наружности было что-то и отвратительное и смешное. Он не был стар: в его неопрятной бороде и курчавых волосах лишь кое-где просвечивала седина. Живот он имел впалый, плечи – сгорбленные, так что на первый взгляд казался горбатым, а над этим горбом возвышалась большая голова с лицом обезьяньим и вместе с тем с лисьими пытливыми глазами. Желтоватая кожа его лица была испещрена прыщами, а сплошь покрытый ими нос свидетельствовал о чрезмерном пристрастии к бутылке. Небрежная одежда, состоящая из темной туники, вытканной из козьей шерсти, и такого же дырявого плаща, говорила о действительной или притворной нужде.
Петронию при виде его вспомнился гомеровский Терсит; ответивши поэтому склонением руки на поклон Хилона, он сказал:
– Приветствую тебя, божественный Терсит: что поделывают твои шишки, которыми наградил тебя под Троей Улисс, и как поживает он сам на Елисейских полях?
– Благородный господин, – ответил Хилон Хилонид, – мудрейший из умерших, Улисс, посылает через мое посредство мудрейшему из живущих, Петронию, свой привет и просьбу, чтобы ты одел новым плащом мои шишки.
– Клянусь Гекатой, – воскликнул Петроний, – ответ стоит плаща!
Нетерпеливый Виниций прервал дальнейший разговор, приступив прямо к делу. Он спросил Хилонида:
– Достаточно ли ознакомился ты с задачей, за которую берешься?
– Не трудно узнать, в чем дело, – ответил Хилон, – когда две фамилии двух знатных домов не говорят ни о чем другом, а вслед за ними повторяет известие половина Рима. Вчера ночью похищена девушка, воспитанная в доме Авла Плавция, по имени Лигия или, точнее, Каллина, которую твои рабы, господин, препровождали из дворца цезаря в твой дом. Я берусь отыскать ее в Риме, или, если, – что представляется маловероятным, – она удалилась из города, указать тебе, благородный трибун, куда она убежала и где скрывается.
– Хорошо, – сказал Виниций, которому понравилась сжатость ответа, – какими же средствами располагаешь ты для этого?
Хилон лукаво усмехнулся:
– Средствами обладаешь ты, господин, – я имею только ум.
Петроний также улыбнулся, так как остался вполне доволен своим гостем.
«Этот человек может отыскать девушку», – подумал он.
Тем временем Виниций сдвинул свои сросшиеся брови и сказал:
– Если ты меня обманываешь ради наживы, я прикажу насмерть заколотить тебя палками.
– Я – философ, господин, а философ не может льститься на наживу, в особенности на ту, которую ты великодушно обещаешь.
– Как, ты философ? – спросил Петроний. – Эвника сказала мне, что ты лекарь и гадатель. Как ты познакомился с Эвникой?
– Она приходила ко мне за советом, так как слава моя дошла до ее ушей.
– Какого же совета просила она?
– Касательно любви, господин. Она хотела излечиться от несчастной любви.
– И ты исцелил ее?
– Я сделал больше, господин, так как дал ей амулет, обеспечивающий взаимность. В Пафосе, на острове Кипре, есть храм, в котором хранится перевязь Венеры. Я дал ей две нити из этой перевязи, заключив их в скорлупу миндаля.
– И, конечно, ты взял хорошую цену?
– За взаимность никогда нельзя заплатить достаточно, я же, лишенный двух пальцев на правой руке, коплю деньги на покупку невольника-писца, который записывал бы мои мысли и сохранил бы мое учение для мира.
– К какой же школе принадлежишь ты, божественный мудрец?
– Я киник, потому что ношу дырявый плащ, я стоик, потому что терпеливо переношу нужду, а перипатетик я потому, что, не имея носилок, хожу пешком от виноторговца к виноторговцу и по дороге поучаю тех, которые обещают заплатить за жбан.
– А за жбаном вина ты становишься ритором?
– Гераклит сказал: «Все течет», – а станешь ли ты отрицать, господин, что вино есть жидкость?
– Он учил, что огонь есть божество, и это божество пылает на твоем носу.
– А божественный Диоген из Аполлонии учил, что мир создан из воздуха, и чем теплее воздух, тем совершеннее порождаемые им существа, а из самого горячего воздуха рождаются души мудрецов. А так как осенью наступают холода, – ergo, истинный мудрец должен согревать душу вином… потому что ты также не станешь утверждать, господин, что жбан, хотя бы полпива из окрестностей Капуи или Телезии, не разливает теплоты по всем костям бренного человеческого тела.
– Где твоя родина, Хилон Хилонид?
– Над Эвксинским Понтом. Я родом из Мезембрии.
– Ты велик, Хилон!
– И непризнан! – меланхолически добавил мудрец.
Терпение Виниция снова истощилось. Прельстившись блеснувшею ему надеждой, он хотел, чтобы Хилон тотчас же приступил к поискам, и весь этот разговор показался ему лишь бесполезной потерей времени, за которую он досадовал на Петрония.
– Когда начнешь ты розыски? – сказал он, обращаясь к греку.
– Я уже принялся за них, – ответил Хилон. – Находясь здесь и отвечая на твои благосклонные вопросы, я также ищу. Доверься мне, благородный трибун, и знай, что, если бы ты потерял ремень от обуви, я сумел бы найти ремень или того человека, который поднял его на улице.
– Случалось ли уже тебе исполнять подобные поручения? – спросил Петроний.
Грек возвел глаза к небу.
