– Слишком низко ценят нынче добродетель и мудрость, чтобы даже философ не был принужден искать иных средств к пропитанию.
– Какими же средствами пользуешься ты?
– Я стараюсь разузнавать обо всем и снабжаю новостями всех, которые их желают.
– И которые за них платят?
– Ах, господин, мне надо купить писца, не то моя мудрость умрет вместе со мною.
– Если ты не скопил еще денег на новый плащ, заслуги твои, очевидно, не особенно замечательны.
– Скромность не позволяет мне рассказывать о них. Но прими в соображение, господин, что теперь перевелись такие благодетели, которым в прежние времена не было счета и которым осыпать человека золотом за услугу было столь же приятно, как проглотить устрицу из Путеоли. Ничтожны не заслуги мои, а людская благодарность. Если сбежит дорогой раб, кто отыщет его, как не единственный сын моего отца? Когда на стенах появятся надписи против божественной Поппеи, кто обнаружит виновных? Кто разнюхает, что у книготорговцев появились стихи на цезаря? Кто донесет, о чем говорят в домах сенаторов и патрициев? Кто передаст письма, которые не хотят доверить рабам? Кто подслушивает новости у дверей цирюльников, для кого не имеют тайн виноторговцы и помощники пекарей, кому доверяются рабы, кто умеет осмотреть любой дом напролет, от атрия до сада? Кто знает все улицы, переулки, тайные притоны, кто знает, что говорится в банях, в цирке, на рынках, в гимнастических школах, в сараях, у работорговцев и даже в аренариях.
– Ради богов! Довольно, благородный мудрец! – воскликнул Петроний. – Не то мы потонем в твоих заслугах добродетели, мудрости и красноречия. Довольно! Мы хотели узнать, что ты за человек, и узнали!
Виниций обрадовался: он подумал, что этот человек, пущенный по следу, как гончая собака, не остановится, пока не отыщет тайника.
– Хорошо, – сказал он, – нужны ли тебе указания?
– Мне нужно оружие.
– Какое оружие? – спросил с удивлением Виниций.
Грек подставил одну ладонь, а другой рукой показал, будто отсчитывает деньги.
– Такие уж теперь времена, – сказал он со вздохом.
– Значит, ты превратишься в осла, овладевающего крепостью при помощи мешков с золотом? – заметил Петроний.
– Я останусь лишь бедным философом, господин, – смиренно ответил Хилон, – золото имеете вы.
Виниций бросил ему кошелек; грек подхватил его на лету, хотя действительно на правой руке его недоставало двух пальцев.
Затем он поднял голову и сказал:
– Господин, я знаю уже больше, чем ты ожидаешь. Я пришел сюда не с пустыми руками. Я знаю, что девушку похитили не Авл и его супруга, так как я уже расспросил их рабов. Я знаю, что ее нет в Палатинском дворце, где все заняты заболевшею маленькой Августой, и, быть может, я даже догадываюсь, почему вы предпочитаете искать девушку при моем посредстве, а не с помощью стражи и воинов цезаря. Я знаю, что бегству ее содействовал слуга, происходящий из той же страны, где родилась и она. Он не мог найти пособников среди рабов, потому что невольники, действующие всегда сообща, не оказали бы ему поддержки во вред твоим рабам. Ему могли помочь только единоверцы…
– Послушай, Виниций, – прервал Петроний, – не говорил ли я тебе слово в слово то же самое?
– Я считаю это за честь для себя, – сказал Хилон. – Девушка, господин, – продолжал он, обращаясь снова к Виницию, – несомненно, поклоняется тому же божеству, которое чтит Помпония, – эта добродетельнейшая из римлянок, истинная матрона «stolatas». Слышал я и о том, что Помпонию тайно судили за поклонение каким-то иноземным божествам, но мне не удалось выведать от слуг, что это за божества и как называются поклоняющиеся им. Если бы я узнал это, я обратился бы к ним, сделался бы самым набожным среди них и заручился бы их доверием. Но ты, господин, как мне известно также, провел несколько недель в доме благородного Авла. Не можешь ли ты дать мне какие-нибудь сведения об этом?
– Не могу, – ответил Виниций.
– Вы долго расспрашивали меня о разных вещах, благородные господа, и я отвечал на вопросы, – позвольте же теперь мне расспросить вас. Не видел ли ты, благородный трибун, каких-либо статуэток, жертв, знаков или амулетов на Помпонии или на твоей божественной Лигии? Не заметил ли ты, что они чертят какие-либо изображения, понятные только для них?
– Постой!.. Да, я видел однажды, что Лигия начертила на песке рыбу.
– Рыбу? А-а! О-о-о! Сделала ли она это один раз, или повторила неоднократно?
– Только один раз.
– И ты уверен, господин, что она начертила рыбу?
– Да, я уверен в этом! – ответил заинтересованный Виниций. – Догадываешься ли ты, что это означает?
– Еще бы я не догадался! – воскликнул Хилон.
Поклонившись, он добавил в виде прощального приветствия:
– Пусть Фортуна осыплет вас поровну всеми дарами, благородные господа.
– Прикажи дать себе плащ! – сказал ему на дорогу Петроний.
– Улисс благодарит тебя за Терсита, – отвечал грек.
И, поклонившись еще раз, он вышел из атрия.
– Что же скажешь ты об этом благородном мудреце? – спросил Виниция Петроний.
