Кампанелла полностью

Кампанелла не зря упомянул об обучающих рисунках на стенах. В начале произведения он подробно описывает, что по повелению Мудрости (одного из помощников Метафизика) все стены города расписаны картинами и данными для усвоения соляриями различных наук: астрономии, геометрии, языков, географии, ботаники, зоологии, ремесел, истории, религии и т. п. Здесь явно реализуется один из важнейших педагогических принципов – наглядность, теоретическую основу которого, заложенную еще древними (и Платоном в их числе), развили такие наверняка знакомые Кампанелле своими трудами богословские авторитеты, как святой Иоанн Дамаскин и папа Григорий II, во времена иконоборческой ереси в Византии.

Теперь – конкретнее об образе жизни. Кампанелла пишет, что «мужчины и женщины у них (соляриев. – Е. С.) носят почти одинаковую одежду, приспособленную к военному делу, только плащ у женщин ниже колен, а у мужчин доходит только до колен»[316]. То же у Мора: «Все утопийцы ходят в одной и той же одежде, и притом грубой»[317] («Утопия», книга 2 «О путешествиях утопийцев»). Интересно замечание Кампанеллы о том, что «хотя днем и в черте города все они (солярии. – Е. С.) носят белую одежду, но ночью и за городом надевают красную – или шерстяную, или шелковую; черный же цвет для них так же отвратителен, как всякая грязь; поэтому они терпеть не могут Японцев за их пристрастие к темному цвету»[318]. К чему бы такой акцент?.. С белыми одеждами – все вполне понятно, цвет богоизбранных праведников, красный – цвет мучеников, цвет крови Христовой; а вот черный – прямая инвектива против испанцев, которых и следовало бы поместить вместо японцев, и подтверждением тому – сонет о горестном настоящем Италии: «Нашему веку приличествуют черные облачения. Когда-то они были белыми, затем – пестрыми; теперь – темны, как африканский Мавр, черны, как ночь, адские, предательские, мрачные, ужасающие в своем невежестве и набитые испугом. К стыду нашему, мы избегаем ярких цветов, оплакивая наш конец, мы терпим тиранов, цепи, виселицу, свинец, ловушки, соблазны – о наши унылые герои, наши души потонули во мраке. Черный траур также означает ту величайшую глупость, что делает нас слепыми, скорбящими, удрученными горем: ибо сумерки милы горестной меланхолии. Тем не менее колесо судьбы еще вращается: эти сумрачные одеяния мы сменим на святые белые ризы, в которых воссияем»[319]. Дело в том, что черный цвет одежды – мода завоевателей-испанцев, воспринятая итальянскими коллаборационистами. В финале следующего за этим сонета Кампанелла противопоставляет черный цвет захватчиков и грешников белому цвету Бога и его служителей: «Прекрасные духи, облаченные в белое, выходят встречать того, кто движется на своем белом облаке в сопровождении белых как снег всадников. Вы же, облаченные в черное, ненавидящие громкий звук Божьих поднятых ангельских труб, пребывайте немыми. Вот чистый белый голубь принуждает черных ворон к бою!»[320]

Далее фра Томмазо сообщает о соляриях: «Дома, спальни, кровати и все прочее необходимое – у них общее. Но через каждые шесть месяцев начальники назначают, кому в каком круге спать и кому в первой спальне, кому во второй: каждая из них обозначается буквами на притолоке»[321]. Солярии (как и утопийцы, и жители идеального государства Платона) трапезничают совместно, порой с песнопениями или под назидательное чтение, как в монастырях. За их здоровьем следят врачи, предписывая соответствующее питание и т. п., обильные источники обеспечивают гигиеническое здоровье соляриев. Платон четко пишет о том, что частная собственность – в итоге гибель государства, оттого его основа – стражи – ничего и не имеют, такие люди сами истинное золото (здесь же он упоминает об общих трапезах и жилье):

«Столуясь все вместе, как во время военных походов, они и жить будут сообща. А насчет золота и серебра надо сказать им, что божественное золото – то, что от богов, – они всегда имеют в своей душе, так что ничуть не нуждаются в золоте человеческом, да и нечестиво было бы, обладая тем золотом, осквернять его примесью золота смертного: у них оно должно быть чистым, не то что ходячая монета, которую часто нечестиво подделывают. Им одним не дозволено в нашем государстве пользоваться золотом и серебром, даже прикасаться к ним, быть с ними под одной крышей, украшаться ими или пить из золотых и серебряных сосудов. Только так могли бы стражи остаться невредимыми и сохранить государство. А чуть только заведется у них собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вызывая к себе ненависть, питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед внутренними врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все государство устремится к своей скорейшей гибели»[322] («Государство, или О справедливости», книга 3).