Работники этого музея должно быть очень мужественные люди. Не всякий способен жить в двух мирах, из которых один начинается за воротами страшного центра допросов, сразу же при въезде на оживленный заполненный пешеходами, велосипедистами и автомобилями проспект Сан Нгок Миня, а второй заканчивается в отсеке, где человек мог только стоять или сидеть, скрючившись в три погибели. Отсеки эти, наспех сложенные из кирпичей добытых из стен нескольких соседних домов, поделили некогда просторные школьные классы.
Узенький луч солнца пробивается сквозь щель в стене, высвечивая лицо человека и кусок пола с вмурованным в него кольцом, к которому узник прикован кандалами.
Истощённое тело этого человека умирает. И только в огромных черных глазах затаилась искорка жизни.
— Эта картина называется „Автопортрет художника в тюремной камере“, — сказал ровным тихим голосом сопровождавший нас смотритель музея. — Есть ещё и другие картины, мы можем их показать.
Я не стану пересказывать содержание этих полотен. Скажу только, что ничего подобного я прежде не видел. Десять работ Хенг Натя — художника-самоучки, бывшего узника „Туолсленга“ — не фантазии на тему Босха. Ему незачем было фантазировать, хотя и писал он свои полотна по памяти».
Передо мной сидит смущённый человек, не зная, как и чем занять свои крестьянские руки, он теребит поля шляпы и мучительно раздумывает, с чего начать свой рассказ. У него большие черные глаза и глубокие шрамы от кандалов на щиколотках ног. Сейчас заговорит человек с картины.
«Я всегда был крестьянином. Жил в провинции Баттамбанг. Из деревни я почти никогда не выезжал, не был ни разу даже в провинциальном центре. Но однажды мы с соседом поехали в уездный центр в Прах Кео, нужно было обменять рис. На дороге увидели людей. Их было много. Дети, женщины, старики. Мужчин не было. Одна женщина попросила у нас кокос. Ей нужно было напоить ребенка. Сосед дал ей кокос. Тут к нам подошли несколько вооруженных людей. Кто вы такие? — спросили они. Мы крестьяне. Врете, сказал один из этих людей, вы агенты, переодетые агенты. И нас повезли в Баттамбанг. Через несколько дней сосед исчез. А меня почти каждый день били. Они требовали, чтобы я признался, что завербован ЦРУ. Через три месяца я „признался“, мне было все равно, только бы не били. Потом меня привезли в Пномпень. Когда это случилось? Не помню. Тогда я уже потерял счет времени. Не помню, сколько сидел в камере. Однажды тюремщик спросил, умею ли я рисовать или лепить. В детстве дядя учил меня лепить фигурки Будды к праздникам, и я ответил, что умею.
Нас было несколько человек. Некоторые — настоящие художники. Мы рисовали портреты Пол Пота с фотографий. Лепили его бюсты. Потом стали отливать их из бронзы».
Бронзовые статуэтки Будды, Шивы, Вишну, различных персонажей кхмерской мифологии, бронзовые и медные блюда, подносы, подсвечники грудой лежат в одной из комнат музея. Их не успели пустить на переплавку. Тут же разбитые гипсовые бюсты Пол Пота, его портрет, перечеркнутый жирной полосой красной краски. Все, что осталось от иконографии «брата № 1»…
Но вернемся к Хенг Натю. Каким образом он остался жив? Тюремный художник не разделил участи почти всех жертв Туолсленга только потому, что в панике бежавшие палачи забыли о нем. Они жгли документы, списки узников, протоколы допросов, а рядом уже гремела перестрелка. Когда вьетнамцы ворвались в Туолсленг, кроме Хенг Натя, там оставалось всего несколько узников.
«Я вернулся в свою деревню. Моей семьи не было. Они все умерли от голода. Я хотел снова построить дом и работать в поле. Но не смог. Ночами я уже не мог спать. И я пошел обратно в Пномпень, прямо сюда, в Туолсленг. В центре допросов тогда начали организовывать мемориальный музей памяти жертв геноцида. В народно-революционном комитете мне предложили стать музейным художником. И тогда я начал рисовать то, что не давало мне спать по ночам».
