Поначалу мы ощущали себя, как восьмеро бессмертных в возлиянии. Так именовал нас Южный Юй, в довесок к огородному статусу, последователь восточных духовных практик, каратека и ушуист. Я по глупости поначалу именовал его кунгфуистом, но Юй настоятельно уточнил, что конгфуист – это мастер вообще, а он всего лишь владеет приёмами некоторых единоборств. Прозвище своё он получил после того, как на одном из собраний прочёл отрывок из древнего текста. «В Южном Юе… – начал он, – есть один город… Его народ юродиво-прост и первобытно-неотёсан… Дико-безумный, он действует шало, а идёт великим путём». И хотя Ормо абзац понравился, обсуждался он, не в пример другим прочим, довольно вяло: Агафон отметил буйную оригинальность сложных эпитетов, а Кузе не понравилось слово «шало», от которого ему пахнуло женской поэзией. «Это всё шалая моя, пошалевали… – ни к чему хорошему эти великие пути не приводят», – раздраженно пробурчал он, а Агафон даже поленился с ним спорить. И, однако же, «Южный Юй» намертво прицепилось к нашему шаолиньцу.
Ормо часто практиковал подобные читки. Именовали их полноабзацными, или «Полным абзацем», после того, как Агафон в свойственной ему манере играть словами переделал в «полный абзац!» Ормин вариант – «одноабзацный».
В тематике выбор текста не ограничивался никакими рамками, но требовал от чтеца обоснования и нередко провоцировал эскапады. Так, к примеру, произошло в случае с Радистом, озвучившим извлечение из «Кама-сутры», что вызвало у женской половины сборища хихиканье, фырканье Таисьи и издевательские намёки развязной Белочки относительно уровня растяжки наших садоводов и виноградарей.
Не вытерпев колкостей насмешниц, Южный Юй тут же продемонстрировал один из сложнейших комплексов ушу-саньда, сопровождённый умопомрачительным выворачиванием конечностей.
Смакование Радистом презабавных позитур имело для товарищества и более далёкие последствия. По настоянию Агафона в комплекс занятий по общефизической подготовке была включена «холодная» растяжка. ОФП, в череде с марш-бросками, систематически проводили в «Огороде» Ормо и Радист. Вдобавок Южный Юй обучал огородников кат
Итак, мы шествовали, как воспарившие у ручья в бамбуковой роще, но это был никакой не ручей, а речка Окна. Вода ведёт, вода водит. Вместо того чтобы следовать нити Ариадны, мы перерезали её поперёк, играючи перешли Рубикон и, потягивая из баклажек розово-янтарное Бело Отело, двинулись прочь, будто море нам по колено.
А Ормо не преминул добавить, что до октябрьской революции эти земли входили в состав Подольской губернии, со столицей в Виннице. «Как бы мы ни дрейфовали на юг, а стольный град Винница остаётся недосягаемо высоко». Стольный, застольный, престольный… Естественно, никто ничего не понял, о какой Виннице идёт речь.
Встрял Агафон, заявив, что, если говорить о столицах, то начинать надо с витгенштейновской Каменки – того самого хтонического крокодила, который проглотил солнце. Ведь именно тут, во глубине просторных каменских погребов, вызревало солнце русской поэзии. Потягивая мозельские, бургундские и бордосские вина из бочек защитника града Петрова, князя Петра Христиановича, резвясь взапуски и приударяя за всем, что движется, именно здесь, в стойбище и лежбище своей Южной ссылки, А. С. Пушкин замышлял «Цыган», «Братьев-разбойников» и прочие гайдуцкие кирджали.
А Вара, еще полная сил и грусти, глядя на Ормо, не замедлила заметить, что все эти россказни про добывание «всего, что движется» и донжуанские списки на поверку, наверняка, оказываются пустым звоном, на что Агафон не преминул ответить, что ни творческий путь самого классика, с наследием и сродниками, ни воспоминания его современников, ни на минуту не заставляют усомниться в том, что в части неисчерпаемости поэтической и любовной энергии А. С. Пушкин – это АЭС «Пушкин».
Ловкий выпад секретаря и ответное смущение Вары немало всех позабавили. Осенённое магией места и термоядерным духом гения, вдохновение наше вышло из берегов, но лесочек закончился, и тропинка стала забирать вверх. Чем выше мы карабкались, тем круче становились склоны, но нам, охваченным эйфорией коварной Ноа, к которой то и дело подмешивалась краскэ ку умэрь, любые горы казались по широкое плечо.
А потом время остановилось. Солнце, неожиданно для середины апреля, оказалось злым, накинулось на нас вдруг, как заливистая дворняга – из подворотни, взялось припекать и покусывать, ни в какую не унимаясь. Это длилось часов пять, не меньше.
Спустя бесконечность, едва живые, мы выбрались, наконец, на «грунтовку».
Агафон пал первым – рухнул прямо на дорогу, как куль с песком. Откинувшись навзничь, он несколько секунд лежал с закрытыми глазами. Грудь секретаря тяжело вздымалась и опадала, как старые меха, а затем он выставил на обозрение возникший на пятке мозоль.
– Он у тебя скоро снесётся, – участливо выговорил счетовод.
