— Не смотри на него, парень, — шепнул юноше на ухо Ваня-Подарок.
И только тогда Фёдор понял, что уже некоторое время, возможно, всего мгновение, он смотрит в пустые, как бездна, как могильные провалы, глаза Перевозчика. Фёдор отвёл взгляд, и ощущение того, что чернота, пришедшая с другого берега, легла ему на плечи, отпустило юношу.
— Я привёл тех, кого убил, — произнёс Хардов, глядя прямо на Перевозчика. — И принёс плату.
— Меня не касаются дела живых, я не судия, — откликнулся надтреснутый старческий голос. — Но в чёлне хватит места всем. Хватит ли серебряных монет?
— Я в курсе своих долгов. Займёмся делом. Каков твой товар?
Перевозчик какое-то время молчал. Потом сделал приглашающий жест:
— Молодые скремлины. Чисты. С еще незамутнёнными глазами. Захочешь взглянуть?
Хардов бесстрастно ступил в плоскодонку Перевозчика и вернулся с двумя большими плетёными корзинками-клетками, в которых копошились какие-то комочки. Не глядя, поставил клетки на нижнюю ступеньку каменной лестницы.
Теперь тишина сделалась абсолютной. Даже дыхание людей, казалось, на миг прервалось. И все почувствовали, как те, кто стоит рядом с Хардовым, ждут, алчут, испуганно вожделеют, как они полны надежды, надежды обрести то, после чего кончаются все надежды.
Хардов извлёк из-под своего плаща большой кожаный кошель. Развязал его, потянув за бечеву. Тихое, почти эфемерное дыхание пронеслось над каменной лестницей и замерло.
— Идите, обретите покой, — прошептал Хардов.
И скорбь пришла в это место. Фёдору показалось, что он услышал погребальные песни, плач множества женщин и детей над телами возлюбленных и отцов, обещания друзей отомстить и тихий шелест ветра, который уносил память о мёртвых и развеивал её над землёй, спокойной и равнодушной к череде трагедий, к череде смертей и рождений.
— Идите, вы свободны, — повторил Хардов.
А потом он начал шептать их имена, говоря, что они свободны, и каждому, кто проходил мимо него и ложился в лодку Перевозчика, Хардов клал под язык по одной серебряной монете.
И они устраивались на длинных скамьях, и каждая оказывалась впору каждому, и будто засыпали. В основном мужчины, но и женщины тоже. Две или три. Фёдор не знал. Он бы никогда не хотел видеть этого, но смотрел не отрывая глаз. А они будто засыпали и больше не походили на призраков. Люди говорят о таких: «как живые». Как будто они умерли совсем недавно, и глаза их теперь были закрыты.
А рука Хардова снова опускалась в кошель и снова отыскивала там очередную серебряную монету. Он не просилу них прощения, он лишь продолжал шептать их имена и клал монеты. Ты свободен, свободен, свободен… И глаза его больше не блестели от влаги, потому что — Фёдор увидел то, что никогда не ожидал увидеть, — гид плакал. Ты свободен, свободен, свободен… Теперь и навсегда. Ты свободен…
А потом серебряные монеты в большом кожаном кошеле Хардова закончились. Перевозчик махнул широким рукавом своего одеяния, похожего на рубище, и короткий мучительный стон пронёсся над ступенями. Те, кто стоял рядом с Хардовым и кому не хватило серебряных монет, стали развеиваться, лёгкой стелющейся дымкой пронеслись над поверхностью воды и растаяли, исчезли…
— Вот и всё, — сказал Перевозчик. — Сделка завершена.
И скорбь покинула это место. Только Хардов что-то ещё продолжал шептать тихо-тихо. Но Ваня-Подарок уже открыл дверцу каюты и выпустил ворона. И как только, хлопая крыльями, Мунир оказался на руках у гида, Хардов начал успокаиваться.
Команда подавленно молчала. Альбинос подошёл к Хардову, мягко коснулся его плеча. Несильно похлопал.
— Всё, друг мой. Всё закончилось.
— Не хватило, понимаешь? — Хардов вскинул голову и посмотрел в лицо альбиносу. — На всех не хватило… монет.
Вот как.
Ваня-Подарок приобнял его, увлекая к лодке, где находились живые.
— Идём, я возьму скремлинов.
Альбинос поднял обе корзины, разглядывая их.
— Белая зайчиха, кролик и крысы, — бесстрастно сообщил Перевозчик.
— Мог бы ещё кого-нибудь взять, Харон, — с укором пробубнил альбинос.
— Когда-нибудь возьму тебя, — без вызова пообещал Паромщик.
Только тут до Фёдора дошло, что канал вновь приобрёл свои привычные очертания. Сбегающие к воде лестницы, беседки, парапет, каменные плиты, укрепляющие противоположный «свой» берег, до которого теперь рукой подать, и там тоже спуск к воде.
Фёдор оглянулся: мальчик, играющий с тритоном, был теперь неподвижен, просто гипсовая статуя, никакого фарфорового свечения. Никаких огромных пространств, никакой наползающей черноты. Канал спал, и берега его были укутаны туманом.
Только с возвращением привычных очертаний вернулось ещё кое-что. Звук был тихим, монотонным, но разносился над водой достаточно отчётливо, и определить расстояние до него было сложно. Однако становилось совершенно очевидно — этот звук приближался со стороны шлюза № 2.
— Хардов, Хардов, — позвал Ваня-Подарок. — Мы больше не одни на канале.
— Т-с-с, тихо, — устало попросил Хардов, обращаясь к источнику звука: монотонный, явно искусственный гул.
