— Не может быть, — пробормотал Матвей Кальян, тревожно вглядываясь в темноту. — После заката? Это… то, о чём я думаю? Ночью?!
— Да, капитан, — подтвердил Хардов всё ещё охрипшим голосом. — Это полицейская лодка. И движется она очень быстро.
Раз-Два-Сникерс казалось, что она видела какое-то смутное движение теней возле Ступеней. Но различить что-либо более отчётливо в размазанном лунном свете не представлялось возможным.
«Неужели они всё ещё торчат там, у Ступеней? — думала Раз-Два-Сникерс. — Даже после заката? Наверное, всё же Хардов не был настолько отмороженным, — она невесело усмехнулась, — если у него только не имелись какие-то специальные основания. Наверное, даже Тихон не стал бы там сейчас задерживаться, а о том, чтобы спуститься на берег и войти в туман, не могло быть и речи. Следовательно, никуда они теперь не денутся, и вот эти тени…»
— Готовьте прожектор, — потребовала Раз-Два-Сникерс. — Мне понадобится свет.
Она помолчала: от этого места впереди исходило что-то гнетущее, какой-то очень неприятный, нехороший холод. И команда это чувствовала. Они были напуганы, и это приходилось учитывать.
— Давай, шкипер, правь к Ступеням, — велела она полицейскому-мотористу и тут же для остальных добавила: — Не беспокойтесь, близко не подходим. И Волнорез, вставай, братка, на пулемёт.
Колюня-Волнорез приподнял ствол оружия, проверил закладку пулемётной ленты, потянулся к затвору и обнаружил, что у него дрожит правая рука.
«Ладно, спокойно, — подумал он. — Сказала же, близко не подходим. А на воде да ещё с мощным светом и пулемётом нам ничего не страшно». Мысль о мощном свете и пулемёте должна была бы показаться приятной. Но Волнорез всматривался в тёмные очертания Ступеней, и на душе у него скребли кошки.
Только Ева видела, как Хардов извлёк что-то из кармана своего плаща, поднёс к губам, вроде бы поцеловав, а затем швырнул Паромщику:
— Лови!
В лунном свете сверкнуло серебром, и Паромщик с какой-то проворной жадностью поймал то, что ему бросили.
— Хардов, — растянуто произнёс он. — Это же последняя монета.
— Да, но я всё равно не смогу ею воспользоваться, — печально отозвался тот.
— Я слышал, ты дал слово. — Голос Паромщика бесстрастен, ни злорадства, ни участия.
— Быстро же разносятся дурные вести.
— Никто не знает, какие вести дурные, — заключил Паромщик, и Фёдору показалось, что в его голосе мелькнули наконец какие-то шальные нотки. — Что ж, плата внесена. — Теперь он действительно усмехнулся. — Ты оплатил моё время. Интересная у нас вышла коммерция.
Перевозчик стал править свою плоскодонку вдоль Ступеней, нос в нос к лодке Хардова.
— Живым не пристало видеть мёртвых. Они вас не увидят, пока я и моя ноша с вами. — С ним что-то происходило, Перевозчик больше не выглядел таким зловещим. Его облик, всё ещё мрачный, постепенно менялся. — Но слышать смогут. Как вы слышите голоса мёртвых в завываниях ночного ветра. Да, слышать они вас смогут, и очень хорошо. Поэтому молчите.
Паромщик поставил свою плоскодонку вплотную, следя за тем, чтобы внешние борта обеих лодок оказались на одной линии, а затем, подкинув в ладони последнюю серебряную монету, спрятал её в складках своего одеяния. И как только это случилось, те, кто лежал в его лодке и кого он назвал своей ношей, открыли глаза. Все разом.
И снова резким холодом дунуло в лица людей. Фёдор от страха резко отшатнулся и чуть не вывалился за борт, в последний момент успев ухватиться за край лодки, да так и завис над водой. А потом испуг в нём вытеснило крайнее изумление. Лодки, в которой он находился, больше не было. Перед его глазами стояла лишь почти прозрачная пелена, всё более проясняющиеся переливы тёмного воздуха, а за ней Ступени, залитые мрачным бледным лунным светом. Юноша сглотнул: той части его тела, что находилась в лодке, а не свисала над водой, тоже не было. Он держался руками за невидимые борта, но кулаков и нижней части его тела больше не существовало.
Всё ещё пытаясь справиться с изумлением, Фёдор наклонился вперёд, и… лодка вернулась. Недостающая часть его тела тоже. Юноша обвёл поражённым взглядом команду, но на него никто не смотрел и, казалось, ни о чём не догадывался, всё ждали распоряжений Хардова. Фёдор откинулся назад — всё исчезло. Вот только было, а теперь нет. Встревоженное лицо капитана Кальяна, каюта, где укрылась Ева, Хардов, лодка Перевозчика. Осталась лишь тёмная лестница, сбегающая к каналу, зловещие Ступени. И верхняя часть его тела, парящая в паре метров от берега над неприветливой водой. Фёдор вернулся в лодку, и снова всё появилось. Отодвинулся от борта ближе к центру и обернулся: с этой стороны, из их лодки, канал был виден прекрасно, но с той…
— Это невероятно, — прошептал Фёдор.
И опять чуть отклонился за борт, постарался поймать, проследить эту грань видимого и невидимого. Но не было никакого перехода, никаких граней: просто вот они, обе лодки, стоят целёхоньки, но стоит оказаться за линией, условно проведенной по их внешним бортам, и лодки исчезали. Вот они есть, а вот их уже нет.
