А вот неуклюжий русский семинарист, певчий, недоучившийся студент и бедный репетитор, человек в сущности такого же пошиба, как Вукол или Клим, – без гроша за душой, с неглупой головой и замечательной глоткой, – едет с Волги в Италию с мечтой о мировой славе и будет жить в сказочно прекрасной стране, где самый воздух звенит от песен и где такому молодцу не будет отбоя от молодых синьорин в золотых поясах, от эдаких «средневековых дам», какую, вероятно, и Ванька Челяк – деревенский русский парень – вообразил себе! Вот он, романтизм русских людей, обойденных жизнью!
Из общего прибрежного шума родился хриплый и густой, потрясающий рев парохода – третий свисток. Вукол бегом взбежал на конторку. Матросы снимали сходни, отпускали канаты: пароход медленно отдалялся от пристани. На верхней площадке, у перил ее, в толпе отплывающих стоял Ильин в мягкой шляпе, в коротком пальто, с сумкой через плечо и улыбался.
Внизу, на конторке, в еще более тесной толпе провожающих Вукол увидел почти всю басовую партию архиерейского хора – человек двенадцать: выделялась видная фигура Дудинцева, мелькали дерзкие глаза Железова, слышался светлый бас Пискунова.
– Как только пароход отойдет подальше – мы тебе в верхнее «до» «прощай» прокричим!
– Кричите! – усмехаясь, отвечал сверху Ильин.
– Только ты нам ответь в ту же ноту! Пожалуйста! – почти умолял Влазнев с теплотой подвыпившего человека в голосе. – Без этого не разойдемся! Не забывай нас, пьяненьких!
– Ладно, ладно!
– Слава богу, хоть один человек из певчих до дела дойдет…
– Знаменитым и богатым будешь – не зазнавайся тогда! – крикнул Железов.
– А вот и Вукол пришел, есть кому тон задать!
Шум волн, поднятых гигантскими колесами парохода, прекратил разговоры. Пароход отвалил.
Толпа провожающих быстро редела и рассеялась. Остались только певчие. Пароход, выравниваясь, выходил на середину реки.
Вукол задал тон, и все двенадцать здоровенных басов архиерейского хора оглушительно, но дружно грянули в одну мощную, высокую ноту:
– Про-ща-ай!
Кое-кто из прохожих на конторке шарахнулся от неожиданного рева.
Долго не отвечал Ильин.
Наконец, когда пароход был за километр от города, по реке, как из пушки выстрелило, – и медленной лавой поплыл по Волге стройный голос Ильина, замирая в далеких заволжских лесах.
Когда Вукол вернулся в цирк, на арене стоял Иван Челяк.
Ковер был убран. На песке арены у ног Ивана лежала длинная – в несколько сажен – полоса железа, толщиной в человеческую руку, называемая в строительстве балкой.
Еще днем Иван и Вукол отправили ее сюда с базара на ломовой телеге. Железнодорожного рельса не нашлось в продаже.
Из-за кулис вышло несколько человек цирковых служителей в ливреях, подняли железную балку за концы и положили серединой на мясистый загривок Ивана, как кладут коромысло. Он невольно перекрестил себе сердце маленьким крестным знамением, как делают некоторые купальщики перед прыжком в реку, и положил руки на это длинное коромысло. Казалось, что силача собираются распинать. К служителям прибавилось еще несколько человек в штатском – всего человек двадцать – по десяти на каждом конце железной балки. Все они взялись руками, каждые десять за свой конец. Вышел арбитр и с заметным волнением в голосе размеренно скомандовал, растягивая слова:
– Pa-аз!.. два-а!..
И вдруг, энергично взмахнув рукой, коротко крикнул:
– Три!
По этой последней команде все двадцать поджали ноги и повисли на концах пятисаженного коромысла.
В первый момент балка задумалась, как бы не желая уступить силе, но в следующее мгновенье вздрогнула и, тихо тренькнув, покорно и легко согнулась, как восковая свечка. Зато ноги юного богатыря, обутые в щегольские ботинки без каблуков, ушли в землю по щиколотку.
Людской балласт рассыпался, выпустив из рук концы изогнутой балки, атлет подхватил ее на лету обеими руками, поднял над головой, потряс и бросил на песок арены. Цирк ревел, грохоча аплодисментами.
Год за годом Вукол становился все более городским человеком, постепенно отрываясь от деревни: связанный службой, ни разу не был ни в Кандалах, ни в Займище после своих литературно-агитационных выступлений с Кириллом. Первое время переписывался с Лавром, но потом и переписка иссякла: деревня, обедневшая и обезземеленная, постепенно меняла свой прежний земледельческий облик, переходя на рабоче-промышленный труд.
