Сердце Клима Бушуева затрепетало от воспоминаний, и он, невольно поднявшись из своего угла, встал темной худощавой тенью в своей черной рубахе с кожаным поясом, похожий на молодого монаха.
Увидев его, знаменитый артист изменил подвижное лицо свое: оно задрожало.
– Клим? – тихо сказал он. – Ты здесь?.. – И они обнялись. – Сколько лет прошло!.. Кто ты теперь?
– Как и прежде – поэт!
Ноздри артиста опять заиграли.
– Ну, тогда это хорошо, дружище! Время-то какое! А? Поржать, поржать надо! Поэт и бас – давай поржем, как прежде ржали, помнишь? Жизнь-то что творит! Деньги-то что делают? Шестнадцать тысяч на добрые дела! А? Засунем руки в карманы и посмеемся!
В огромном театре Народного дома в Петербурге шла «Русалка» с участием Жигулева в роли мельника. Театр был полон. Главное внимание публики приковал к себе Жигулев. У него был прекрасный бас-кантанто мягкого, бархатистого тембра, гибкий, свободный и мощный в верхнем регистре. Пел он легко, как бы играючи. Когда давал нарастающую ноту, то слушателю казалось, что она будет нарастать бесконечно, что певец еще не всю силу голоса показал, вот-вот сейчас он потрясет стены театра, – но как раз в этот момент наивысшего нарастания певец обрывал ноту или переходил в восхитительное пианиссимо, столь редкое у басов.
На самом деле артист отдавал публике все, что у него было, но производило это впечатление бесконечности и неисчерпаемости его сил. Это происходило не только от умения расходовать звук, но и от природной и редкой способности психологического внушения. Огромный темперамент как бы поднимался до настоящего творческого наития, откуда-то нисходившего и осенявшего вдохновенного певца.
Публика забывала самое себя, свое собственное бытие, забывала, что она сидит в театре, что на сцене всего только опера, слезы сочувствия человеческому страданию вызывал уже не актер Жигулев, а самый настоящий, живой человек, переживающий трагедию, которая на глазах у всех совершалась.
Клим Бушуев, сидевший в одном из первых рядов партера, в течение акта не раз принимался вместе со всей публикой проливать слезы, сам не зная о чем.
После антракта он не пошел в зрительный зал, боясь рассеять полученное впечатление. Остался в фойе и долго стоял перед портретами артиста в различных позах. Вот Мефистофель: истощенное, морщинистое лицо со скудной растительностью, с глазами, как пиявки, и сухой грудью без души. Чуть просвечивает лысина на макушке, почему-то наводящая на мысли об аморальности: дух исследования и скептицизма, изживший себя. Таким изображал его теперь современный артист.
Вот Демон, но не юный лермонтовский дух одинокого протеста, полный юношеских сил, а навеянный Врубелем падший дух в ярком, радужном оперении прошлого, с разбитыми крыльями надежд: каменное лицо и глаза – видевшие века страданий… Вот опять Мефистофель Бойто, бесконечный и вечный, цинично насмехающийся над добром.
Вот Сальери, который «музыку алгеброй проверил» и отравил Моцарта; Дон Базилио с длинными хищными пальцами иезуита, вкрадчивый представитель церкви, смешной и страшный; «Преступный царь» Борис, гуляка – удельный князь Галицкий, готовый пропить хоть всю Россию.
Клим не досмотрел до конца длинный ряд портретов, по-новому истолкованных новым артистом.
Но как случилось, что знаменитый артист получился не из Ильина, человека с высшим образованием, пять лет учившегося пению у лучших учителей в Италии, а из Фиты? Думал о себе, о своем сокровище – на гроши собранной им библиотеке – и о своем романе, на который втайне возлагал большие надежды.
Когда Клим занял свое место, шла сцена сумасшествия мельника. Прежде его всегда изображали под шекспировского короля Лира – в живописных лохмотьях, со всклокоченной головой.
Мельник Жигулева выглядел более реально: это был больной, облысевший старик, опустившийся и обезумевший от горя, в бреду вообразивший, что он ворон. Сумасшедший спрыгнул с дерева при появлении князя, виновника его несчастий.
– Ба-ба-ба!..
В публике мелькнули носовые платки: она опять была во власти почти колдовского очарования.
Поэт не мог досмотреть до конца: слишком трагичен был образ безумца, встал и ушел за кулисы в уборную артиста, откуда они условились отправиться вместе на благотворительный вечер.
Уборная была наверху, далеко от сцены: звуки оркестра и голоса певцов едва доносились.
Там сидело несколько друзей артиста – художники, сотрудники газет, театральный парикмахер и еще какие-то работники сцены.
– Ну что? – спросили Клима. – Хорош сегодня мельник?
– Слишком тяжело… все плачут… колдовство какое-то!
– Искусство как колдовство – это хорошая тема для статьи о театре! – сказал молодой человек литературного вида.
– А сверх всего – уйму нервов тратит на сцене!
– Мы должны гордиться, что живем в одну эпоху с таким артистом! – важно изрек пожилой человек с наружностью бывшего певца. – Теперь это пока ребенок и его первые шаги, но в будущем…
Из зала донесся гул грохочущих, «жигулевских» аплодисментов. Акт кончился, но аплодисменты вместе с криками публики, на момент затихая, снова разрастались с еще большею силой.
