– Ну-с, так вот, – звучным баритоном говорил священник высокого роста, в щегольской рясе и воротничке, – я утверждаю, что не всякого писателя можно давать мужику. Мужик – это дитя, которое еще нужно воспитывать. Какое, например, влияние может оказать на него, скажем, Достоевский? Этот больной дух. Самое разлагающее. К чему все это мужику? Разве он разберется в его болезненной психологии? Помилуйте! Любя и оберегая народ, мы не дадим ему Достоевского. Но и наши антиподы – революционеры – тоже против Достоевского: это единственное, в чем мы с ними сходимся! Далее – Лев Толстой: гениальный художник, но можно ли дать мужику его «Евангелие»? Конечно, нет! И так далее. Каждая книга пишется с какой-нибудь целью! Мы направляем в народ ту литературу, которая соответствует нашим целям: против чего же тут возмущаться, когда и наши антиподы делают то же самое? О современной нам литературе и говорить не стоит! Ну, скажите, пожалуйста, что это за писатель прислан к нам? – И, понизив голос, продолжал: – Это молодой человек, который…
Между тем Челяк с посеревшим, хмурым лицом говорил Елизару:
– Ревизия прошла, а отчетность у земского оказалась в порядке: не иначе как смикитил и успел на это время пополнить перерасходы, неприятные документы уничтожить и вообще – спрятать концы в воду… Пропустили мы момент… Теперь он на выборах опять старого старшину выставит. – Елизар молча крутил пальцами пряди своей бороды.
– Смотри, мужики-то как на тебя глядят! – сказал Клим Вуколу.
Мужики действительно давно следили за ним глазами и, сбившись в кучки, оживленно толковали о чем-то. Говор их становился все яснее, гуще и громче. Слышалось имя доктора.
– Об тебе у них речь.
– Возможно! Я ведь еще ни на одном большом собрании не был.
– Вукол! – крикнул кто-то, и мужики разом окружили его.
– Али не узнаешь нас? – раздавались кругом голоса. – Чай, вместе в школу-то бегали, играли вместе!
Вукол видел кругом себя бородатые, большею частью еще молодые лица. Было в этих лицах что-то истомленное, выстраданное и вместе с тем более одухотворенное, чем в лицах прежних кандалинцев. Не было прежнего благополучия, сытости и мужицкого богатства, не было и здоровья отцов, но лица были живее, нервнее, осмысленнее. Общее выражение их было такое, словно они устали страдать, устали покоряться судьбе…
По одному подходили, жали руку и говорили:
– Филата помнишь? Это я!
– А я Золин!
– А Микишку-то неужто не узнал?
Некоторых Вукол вспомнил и узнал, многих не мог узнать, но со всеми должен был расцеловаться и каждому рассказать о себе.
Все они были его сверстники, товарищи. Возвращаясь в родное село и боясь отчужденности и вражды мужиков, он, казалось, упустил из виду одно простое обстоятельство, что взрослые мужики, которых он знал в детстве, – суеверные, грубые, косные, относившиеся недоверчиво к таким, как он, горожанам, – давно состарились или умерли. Вместо них живут и действуют его сверстники, понятия которых заметно изменились.
Многие из них называли себя «трезвенниками», давая понять ему свою принадлежность или сочувствие к новым людям деревни. Спрашивали о Климе Бушуеве – писателе, присланном к ним в ссылку, сочинения его они читали в газете; спрашивали – действительно ли они старые дружки, коли живут здесь вместе? Приветствовали то, что оба, пойдя по науке, принесли свет в родные места; намеками выражали надежду, что теперь уже недолго, слухом земля полнится…
Вукол знакомил некоторых с писателем. Во время их разговора с «трезвенниками» приехало начальство – земский, старшина и писарь.
Отставной майор – высокий прямой старик с желтоватыми от курева седыми усами и красным носом – сбросил николаевскую шинель и дворянскую фуражку с красным околышем на руки сотского и, вытирая усы платком, походкой военного направился на сцену, где уже был приготовлен длинный стол, накрытый зеленым сукном. За майором шел старшина – плотный, в суконной застегнутой поддевке, с коротко подстриженной седой бородой, с медной цепью на шее. Он имел вид степенного благоразумного мужичка, преданного начальству. Шествие заключал волостной писарь в пиджаке и косоворотке, с большой книгой под мышкой и выражением административности на полном рябоватом лице.
Мужики молча встали. Говор затих. В этой неестественной, напряженной тишине сельские власти гуськом прошли сквозь толпу и разместились за зеленым столом.
Сельская интеллигенция – учительницы и учителя – тоже потянулись занимать места в первых рядах венских стульев. Проходя по коридору туда же, Вукол посторонился, давая дорогу учительницам. Одна из них, светлая блондинка, оглянулась, смотря на него сияющими глазами. Это была Сашенька – Александра Михайловна, как-то вся расправившаяся, превратившаяся из полуребенка в цветущую пышным цветом взрослую девушку.
– Сашенька, – тихо, с неожиданной для него самого радостью и дрожью в голосе сказал он. – Я никак не ожидал встретиться с вами! Вы учительствуете здесь?
Сашенька слегка побледнела.
– Да, – чуть слышно пролепетала Сашенька, – здесь учительствую. У Челяка живу с подругой.
