– Нет, они уходят всякий раз, когда у нас гости. А что?
– Ну так вот. Был я нынче на станции, маленький ремонт нужно было сделать на телеграфе. Гляжу – все шушукаются, тревога какая-то у них. А телеграфист – друг мой старый – отводит меня к сторонке и говорит: «Чур, между нами, Елизар, такая телеграмма через наш аппарат прошла, что волосы дыбом: в Петербурге в народ стреляли!» И рассказал!
Все вскочили, вышли из-за стола.
– Стреляли? В народ?
– Почему?
– Было шествие рабочих к Зимнему дворцу… шли к царю… с хоругвами… вел их какой-то священник… а в них приказано было стрелять…
– Странный священник! – пробормотал писатель. – Все это теперь отзовется по всей России.
– Началось! – после общего молчания сказал Челяк и побледнел. – Раньше, чем ожидали!
– А ведь завтра у нас свои события! – Вукол развел руками. – В народном доме утром формально открытие сельскохозяйственного общества с выборами!
– А потом сход для избрания старшины на новое трехлетие! – добавил Челяк. – Боевой день и даже скандальный, будем менять старшину, а против земского предъявим уголовные улики! Эх! Что будет!
– И вечером же в Народном доме первое представление пьесы «Бедность не порок» с моим участием! – Вукол пожал плечами.
– Зачем ты только в революцию идешь, – пошутил Клим, – ведь ты же артист!
Неулыбов махнул рукой:
– Все там будем!
– Это в тюрьме, что ли? – мрачно спросил Оферов.
– Тьфу! тьфу! – Челячиха суеверно отплюнулась через плечо.
В наружную дверь застучали. Все невольно вздрогнули.
Челяк решительными шагами направился к выходу.
– Кто там? – послышался его строгий и громкий голос.
Снаружи тихо доносился говор нескольких голосов. Скоро хозяин вернулся в сопровождении троих мужиков в дубленых полушубках с медными бляхами на груди, с длинными палками в руках, в скрипевших от мороза валенках. Это были десятские – сельская полиция.
– Уж вы нас извините! – добродушно бормотали они. – Становой строго приказал… как мы, значит, наблюдатели за ним!
– Клим Иваныч! – позвал Челяк.
Клим подошел к порогу.
– Ну, вот он – целехонек, жив, здоров – чего вам еще?
– Покорно благодарим! – гудели, переминаясь, посетители. – Рази мы сами? Служба! Становой приказал беречь тебя, Клим Иваныч! Ничего не поделашь! Чтобы никуда, значит, из нашего села не отлучался… Дома-то у вас никого не оказалось, мы, значит, сюда! Грехи! Уж ты нас извини! Нам ничего больше не надо, как, стало быть, ты наш ссыльный и чтобы жил у нас в свое удовольствие.
– Ну, идите, идите! – подталкивал их Амос. – Зря только людей беспокоите! Гости у меня нынче!
– Да видим, видим! Прощенья просим.
Наблюдатели ушли.
– Так что сани поданы! – заявил, появившись из кухни, совсем одетый Степан и подмигнул вслед ушедшим: – Наблюдатели? Эти наблюдут!
Каменное одноэтажное здание Народного дома в Кандалах, выстроенное под бесконтрольным заведованием земского начальника, стоило очень дорого, было построено плохо и походило на длинный низкий сарай: продолговатый зрительный зал со скамьями «для народа» и несколькими рядами венских стульев впереди для «чистой публики». В глубине зала была маленькая сцена для театральных представлений и общественных собраний.
Зал кишел народом в дубленых полушубках. Мужики сидели и стояли кучками, полушепотом, вполголоса разговаривали между собой. Тут же были Челяк, Оферов и Неулыбов. Вукол и Бушуев, взявшись под руку, расхаживали вдоль длинного зала, занятые оживленной беседой.
Около сцены собралась сельская интеллигенция, довольно многочисленная: два учителя министерской школы, две молоденькие учительницы, несколько учителей семинарии духовного ведомства и четыре священника, учительствовавших в той же семинарии, все светского типа: в очках, крахмальных воротничках и шелковых рясах – всех человек пятнадцать.
Дожидались появления земского начальника, старшины и писаря, чтобы начать заседание по учреждению нового сельскохозяйственного общества, давно намеченного, но не оформленного; всем было известно, что состоит оно из «трезвенников», организованных Челяком, ненавистных сельскому начальству и духовенству. Под скромным деловым названием таилась организованная крамола.
В зале стоял сдержанный гул толпы.
