Грудь ее вздымалась от глубокого дыхания.
Взгляды их встретились, как когда-то давно, в театре. Вукол не слышал того, что происходило кругом. Он не помнил, сколько прошло времени, пока, наконец, как бы очнулся: в зале стоял гвалт. Все повторяли имя доктора Буслаева, требуя его на эстраду… Председателем правления общества единогласно был избран Вукол.
Майор звонил в колокольчик. Он сам желал быть избранным на такую почетную должность, кусал концы своих желтых усов и, наклонясь к старшине, говорил ему что-то в чрезвычайном раздражении.
Старшина подставлял ухо и кивал головой.
Вукол вышел на сцену и, смущенно кланяясь собранию, просил сделать новую баллотировку, избрать другого.
– Не могу!.. Да не могу же я! – повторял он, прижимая руки к груди. – Я очень занят больницей!.. У меня не будет времени!
Но толпа восторженно ревела.
Отказываясь, Вукол толково и увлекательно изложил суть учреждаемого общества и всю серьезность обязанностей председателя, но этим еще больше расположил к себе слушателей.
– Просим! Просим! – кричал кандалинский народ, настойчиво аплодируя. Впереди всех стоял во весь свой великанский рост Степан Романев в дубленом полушубке и орал зычным голосом, покрывая все остальные…
– Не надо нам другого! Коли будет другой, то и в общество не пойдем! Мы тебе верим! – И вдруг гаркнул изо всей силы: – Облокотились мы на тебя!
Все засмеялись меткому словечку.
Земский, старшина и писарь поднялись и направились к выходу.
Из Народного дома вся толпа двинулась на сельский сход, но там висело объявление, что, по случаю чрезвычайных событий в Петербурге, переизбрание старшины отложено на неопределенное время.
Толпа долго галдела у ворот въезжей избы Романевых, где всегда происходили сельские сходы.
Мужики вернулись обратно в Народный дом, чтобы чествовать Вукола на спектакле «Бедность не порок», но там было темно и вход оказался запертым на замок: по распоряжению земского спектакль отменили.
Казалось, побеждена была в Кандалах партия «трезвенников», боровшаяся с властями под руководством Челяка, сторонника дипломатических приемов.
Теперь эта глухая борьба сама собой переходила в открытую.
Кровавые события 9 января всколыхнули всю Россию вплоть до самых глухих деревень: не петербургские рабочие были расстреляны царскими войсками – была убита фантастическая вера народа в царя.
Как протест против «кровавого воскресенья» – всюду начались забастовки, митинги, демонстрации.
В губернском городе, кроме прежних газет, выходила теперь легальная газета ярко революционного направления. Власти умножили количество обысков и арестов, по улицам разъезжали казачьи патрули, не допуская уличного скопления, и все-таки почти на глазах у начальства происходили собрания, а на заборах то и дело появлялись революционные прокламации.
К Лаврентию стали приезжать посланные от сельских обществ с вопросом: «Что делать?»
В Займище появились молодые люди рабочего облика, говорили на деревенских собраниях речи, призывая отомстить за кровь тысяч рабочих. В течение всей зимы прибывала из города в Займище и Кандалы подпольная литература, а оттуда распределялась по деревням восемнадцати волостей. Был открыт тайный сбор денег на покупку оружия. На вопрос крестьян – что делать? – ответ был ясен: началась подготовка к вооруженному восстанию.
В Займище, как в ближайшее, незаметное, надежное место, где существовал кружок революционно настроенных крестьян, возглавляемый Лаврентием Ширяевым, весной собиралась городская молодежь, приезжавшая на лодках как бы для праздничных прогулок. В результате к городским забастовкам начали примыкать и деревенские.
Население деревень, работавшее на другом берегу в каменоломнях и на погрузке хлеба, тоже принимало участие в общерабочих забастовках: там верховодили «трезвенники».
Купцы-хлеботорговцы, терпевшие убытки от бастовавших грузчиков, не замедлили послать донос губернатору на «революцию» в деревне Займище, куда тотчас же прибыл отряд казаков.
Но Лаврентий своевременно подготовил родную деревню к мирному приему военных гостей. Убедившись, что в деревне нет беспорядков, и даже ни одного пьяного человека, так как винная лавка закрыта, казаки, переночевав, спокойно уехали обратно.
Между тем летом прошел слух о вооруженном восстании матросов севастопольского флота на броненосце «Потемкин», а осенью частичная забастовка в Москве, поддержанная рабочими Петербурга, молниеносно переросла в великую всероссийскую. Шестнадцатого октября этот могучий жест рабочего класса, ужаснувший царя и правительство, стихийно остановил жизнь страны.
В это время Петербургский Совет рабочих депутатов выпустил «финансовый манифест», призывавший население не вносить государству никаких платежей, вынимать вклады из сберегательных касс и банков, чтобы оставить правительство без денег.
