– Хорошим был, за хорошего считали, как и отца его!..
– Ну, до отца-то далеко ему, отец-то страдал за нас, а этот коли до дела дошло – переметнулся!
– Оправдайся, Вукол! Ведь все мы знам тебя с робячьих лет!
Вукол начал «оправдываться».
Задыхаясь от пережитого потрясения, избитый, окровавленный, он говорил отрывистыми фразами, громким неровным голосом. Говорил о царе и манифесте, о свободе. Доказывал, что они обмануты презренным, продажным человеком, подосланным погромщиками-черносотенцами под руководством полиции…
Его речь не возымела никакого действия. То, что он утверждал, – не проникало в мозг упорной, недоверчивой толпы. Она не вслушивалась в его доказательства, почти не понимала слов, заранее решив, что доктор из крестьян их села, а также и все остальные «скубенты» и интеллигенты изменили ей: в «изменниках» заговорил «свой» барский интерес городских людей, служащих тем, кто им больше заплатит. Но Вукола, односельца своего, она все же считала лучшим из них, до этих пор хорошим и честным человеком. Мужики допускали, что именно таким он был и хотел быть, но, когда дело дошло до настоящей мужичьей свободы, коснулось земли – не устоял и он, изменил народу, потому что от большого ученья перестал быть мужиком – в господа вышел, под господскую дудку и пляшет…
– И зачем ты уходил к ним? – смягчаясь, упрекнул его голос из толпы. – Не наш ты теперь! А мы-то тебе верили, мы-то надеялись, совсем было облокотились на тебя!
– Эх, ты-ы!
Его словам не придавали больше никакой цены. Ему не верили. Но все-таки вспомнили его крестьянское происхождение, заслуги отца и его собственные заслуги: ведь за что же нибудь «облокотились» было на него. Но не понял и не оценил он ни любви, ни доверия народного… Переметнулся! Все это, выслушав его, как бы взвесил народ, осудил изменника, но оказал снисхождение: оставил в живых – за прошлое!
– Бог тебе судья!
– Иди от нас куды хошь, на все четыре стороны – не хотим греха на душу брать!
– Брось его, ребята! чего еще разговаривать? – презрительно и легкомысленно крикнул молодой голос. – Идем семинаров бить! Всех удушим!
Это последнее легкомысленно-свирепое восклицание, кинутое так просто, ужаснуло Вукола. Он затрепетал.
– Братцы! – звенящим голосом крикнул он, бросаясь к толпе. – Всеми вашими святыми заклинаю вас, одумайтесь, не делайте такого безумия, не проливайте напрасно крови. Несчастные вы, темные вы люди, остановитесь!
И он дрожащими руками хватался то за одного, то за другого и молил их не проливать крови ни в чем не повинных, юных людей, почти что детей. И опять говорил о манифесте, и уверял, и клялся, что манифест настоящий царский, что никто его не подменивал.
Но одно уже напоминание о подлоге снова стало раздражать толпу.
– Да! как же, толкуй! – прерывали его. – Не подмените вы! Вас только на это и взять! Знаем мы!
– Слобода! Хороша слобода! Для вас одних!
– А что его слушать? – крикнул кузнец Алексей. – Вот я его обыщу сейчас: коли найду ошурки – тут ему и конец!
«Ошурками» в Кандалах называли брошюрки прокламаций. Он грубо обшарил карманы доктора.
Ошурков не оказалось.
– Уезжай скорее, Вукол Елизарыч! – кричали ему. – Жалеем мы тебя, чего уж тут, а не то бы…
– Кабы не жалели, мы бы тебя сейчас же убили на этом самом месте!
– И по косточкам бы растрясли!
– А Челяка убьем! – крикнул опять беспечный, почти веселый голос. – От него у нас весь разврат пошел!
Толпа торопилась поскорее развязаться с уже надоевшим «скубентом». Почти насильно подсадили его в бричку. Кто-то из доброжелателей Вукола, хозяин брички, сел на козлы.
– Уезжай, уезжай скорее!
Повозка тронулась шагом.
Вукол сидел в бричке молча и мрачно. Мужик на козлах вздрогнул, встретившись с тяжелым взглядом исподлобья, каким доктор прежде никогда ни на кого не смотрел. В этом новом взгляде человека, потерпевшего крушение, было что-то внезапно напомнившее глубокий взгляд Лаврентия.
– А все-таки глазами-то похожи! – пробормотал возница, ни к кому не обращаясь.
– Кто похож?
– Да вы с Лавром! Родня вы, кажись?
Вукол не ответил. С горечью в душе думал о происшедшем. До этих пор он был уверен в силе своего влияния на кандалинцев, в их любви к нему и доверии к его слову. И вот в решительный момент они поверили не ему, а удельному сторожу, какому-то Стрельцову и кузнецу Алексею – двум отъявленным негодяям. Вот эти-то два заведомо дрянных и ничтожных человека, какими считало их все село, все-таки повели за собой народ на погром.
