В Народном доме в это время только что кончилось собрание «трезвенников», учащейся молодежи и преподавателей министерских школ. Печатный царский манифест читал со сцены доктор Вукол Елизарович.
После чтения все пошли по домам, кроме членов сельскохозяйственного общества, оставшегося для своего собрания вместе с председателем.
Пропустив демонстрацию, приближавшуюся к Народному дому, молодежь возвращалась к церковной площади, где квартировала большая часть учащихся и учащих: шли группами учителя, учительницы, семинаристы и школьники.
Вдруг около площади из переулка над головами детей пролетел увесистый камень и упал на дорогу против дома Челяка.
Тотчас же, как будто брошенный камень был для кого-то условным сигналом, из другого переулка, с противоположной стороны улицы, с гиком и воем выбежала толпа парней человек в пятьдесят, вооруженных палками, кольями, ломами и железными лопатами.
Совершенно неожиданно бросились они на безоружную и беззащитную молодежь – воспитанников семинарии, детей, учителей и учительниц. В воздухе засвистели палки, железные прутья и колья: пронзительный визг, плач – с одной стороны и звериное рычание, ругань и гвалт – с другой наполнили сельскую улицу.
Слышался рев:
– Бей! Бей!
Врассыпную бросились избиваемые. По селу неслись взвизги и дикие крики, полные смертельного ужаса. Бегущих преследовали, догоняли – и били насмерть.
На колокольне кто-то ударил в набат. Гулкие, воющие крики большого колокола, захлебываясь от густоты, слились в один рыкающий рев и, потрясая воздух, вихрем закрутились над селом.
Отовсюду к месту избиения бежал, как на пожар, встревоженный народ: в несколько минут сбежалась толпа человек в триста.
На площади под гул набата кричал перед сбежавшейся толпой, размахивая револьвером, человек в старом выцветшем пиджаке и высоких сапогах, с солдатским лицом, с рыжими, щетинистыми усами.
– Товарищи! братцы! – хрипло кричал он, для чего-то потрясая револьвером. – Православные! Знайте, что все вы обмануты доктором села Кандалов! Сейчас в Народном доме он читал тот же манифест, что и в церкви читали! Но манифест этот не царский, а подложный! Там все написано для одних только господ! А где же земля для мужика? Ничего нет для нас, беднейших крестьян! Обман! Они только сами себе дали свободу! Только господам да скубентам! А кто такие скубенты? Это те, которые ни царя, ни бога не признают, вот эти самые разные доктора, учителя да учительницы! Это никто, как они, подменили манифест царя-батюшки, чтобы опять мы все без земли остались! Скрыли от нас царскую грамоту – с землей, с поемными лугами, с угодьями! Что же это такое? Довольно! Попили нашей кровушки! Будя! Не бывать этому! Много терпели мы от них, больше терпеть не хотим! Пора на расправу! Чтобы духу ихнего здесь не осталось! Выкурить всех! Раздавить, как тараканов! Особливо Челяка – скубента, безбожника и врага народа! Бейте их, ребятушки! Царь-батюшка спасибо скажет!
Поворачиваясь то в ту сторону, то в другую, он бил себя в грудь кулаком, размахивал револьвером и, наконец, выстрелил вверх:
– Бей их!
Все знали кричавшего. Это был удельный сторож Стрельцов, человек пустой и вздорный, пьяница и плут, но теперь его речи слушали с напряженным вниманием и полным доверием.
Плотно сгрудившись, чтобы не пропустить ни слова, с разинутыми ртами и с ужасом в остановившихся глазах слушали его бледные, взволнованные люди. Толпа росла. Кроме парней и подростков, появились бородатые мужики и даже старики и старухи. Губы и руки дрожали у всех от волнения.
Набат яростно и возбужденно гудел, покрывая хриплые крики. Стрельцов кричал с бешенством и злобой, ударяя речью своей по наболевшим сердцам.
Мысль о новом, очередном, нескончаемом обмане народа показалась всем вероятной и естественной. Заговорило глубокое, вековое недоверие ко всякому барину и даже к тем, кто с барами знается. Вспыхнули одновременно гнев, разочарование, отчаяние, злоба. Замелькали сжатые кулаки, поднялся шум.
– Как? опять обман? Неужто царскую бумагу подменили?
– Их только на это и взять!
– А поп зачем молебен служил?
– Идем попа допросим!
Толпа хлынула к поповскому домику.
Поп долго не выходил на рев толпы, прихлынувшей к палисаднику. Наконец, он вышел на крыльцо, ласковый и приветливый.
– В чем дело, ребятушки?
– Ты зачем подложный манифест народу в церкви читал?
– Да разве я знал? – с простодушным удивлением возразил священник. – Мне прислали по почте – я и читал! Как же я мог скрыть?
– А зачем молебен служил?
– Да еще панихиду какую-то хотел служить?
– Что вы, ребятушки? Панихиду по революционерам я не служил, а молебен действительно отслужил, – так ведь меня самого обманули – доктор да Челяк! Это они намутили, я ничего и не знал!
– Попа обманули? Манифест подложный читали? доктор? Челяк? Бить их!
– Убьем всех до единого!
Толпа бушевала. Поп юркнул в калитку и больше не выходил. Имена Челяка и доктора все чаще и яростнее повторялись в беспорядочном гуле.
– А кто в набат ударил?
– Я ударил! – спокойно сказал кузнец Алексей, черный мужик, появившийся впереди толпы.
