Лавр, глядя исподлобья, буркнул низким альтом:
– Царя убили!
Это известие поразило всех, как неожиданный удар.
Наступило общее тяжелое молчание. Все замерли в тех позах, в каких застала их тревожная весть. У каждого зашевелились грозные предчувствия. Всеобщая мысль, владевшая массами, была о помещиках, добивающихся возвращения крепостного рабства. Дед Матвей был глубоко убежден в этом. Старый великан с седой бородищей, в распахнутом полушубке сидел в такой позе, как будто подпирал широкой спиной свалившуюся на всех тяжесть. Глаза его наполнились слезами. Ужас стоял в страдальческих глазах Насти. Маша, поникнув и закинув за голову руки, припала лицом к стене. Казалось, что в эту минуту вся темная крестьянская масса содрогнулась не столько оттого, что считала убитого царя своим защитником, сколько от страха, что вернется крепостная неволя.
Елизар взял со стола печатный листок и начал читать вполголоса:
– «Злонамеренные лица, желающие ловить рыбу в мутной воде…» – и замолк.
– Неясно! – вздохнул он, просмотрев листок. – Что значит злонамеренные, когда о намерениях-то их ничего и не сказано? чего они хотят? да и кто убил? Неужели помещики?
Челяк сидел в углу, глубокомысленно захватив в горсть каштановую бороду, выпучив оловянные глаза.
– Только что заезжал ко мне Листратов Кирилл: в Питерском университете студентов распустили по домам, едет и он – в Займище. Спрашиваю: что, мол, за люди такое дело отмочили? А он говорит: «Убили царя социалисты! И поделом! собаке собачья смерть!» Ну, подивился я! Социалисты? Да ведь это же все молодежь, студенты, встречался я с ними, не знают они народа! Думают, что если убить царя, то сейчас же и революция будет!
– А не помещики все-таки тут свою линию гнут, – прервал Челяк, – попущение студентам делают? «Убивайте, мол, со своей целью, а на самом деле для нас стараетесь! Мы ведь после на вас же народ натравим! Двух зайцев убьем!»
Челяк помолчал и развел руками:
– И в самом деле – чудно как-то: то взрыв в самом дворце сделали, то, наконец, середь бела дня убили, неужто охрана ничего не знала? Придворные-то власти не нарочно ли допустили? Ась? Народ – он чутьем чует, что «студенты»-то тут вслепую идут, сами не знают, на чью мельницу воду льют!
– Возможно, а может быть, и другое: утверждать за глаза мы ничего не можем! – раздумчиво подтвердил Елизар. – Время покажет, где правда!.. Одно налицо: царя убили хорошие люди, заранее обрекли себя за это на смерть!.. платят жизнями своими за жизнь одного, значит – квиты!.. И еще вот что скажу: чуется мне, это только начало – впереди еще многое увидим; сам народ все судить будет!..
– Да будет уж про царя-то! – взмолилась вдруг Маша. – Ну, убили и убили! Мы-то тут при чем? Не по этому делу родные-то наши приехали: поглядите, на что похожа Настя-то стала? У мужа у ее, у Савелия, чахотка, слышь, горлом кровь идет?.. не то к фершалу надо, не то в Свинуху ехать, к ворожее? Посоветуйте!..
У Насти слезы катились из глаз.
Елизар махнул рукой.
– Какая там ворожея? Да и фершал наш што смыслит? В город надо, к доктору!
Заговорила Настя:
– Выдали меня – не поглядели за кого!.. лишь бы смирный был. Правда, смирный, безответный, безответным и помрет!.. а я куда денусь? Кандалинским-то хорошо, у них земли невпроворот, а на Выселках – безземелье!
Женщины заговорили обе разом.
Дед встал во весь свой богатырский рост, чуть не под матицу головой в тесной избушке, запахнул овчинный шубняк.
– Ну, не до того теперя… ехать пора домой!.. чего загодя плакать? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Да и тому, чего хотят мошенники, – не бывать тоже! Подушны-то им плати, война придет – живот за них клади, а назад с них – чего с сукиных детей получишь?
И он двинулся к выходу. Все встали провожать приезжих.
Но у Насти с Машей только теперь развязались языки. Говорили каждая свое, не слушая друг друга, все, что у них накипело. Они продолжали говорить даже на пороге сеней у растворенной наружу двери.
Дед, насупясь, в шапке и рукавицах, долго сидел в санях, ожидая.
– Но-но! – раздраженно сказал он Ваське, не прикасаясь, однако, к вожжам, почему умный конь и не обратил внимания на возглас хозяина. Только когда Настя торопливо кинулась в сани, а дед натянул вожжи – Васька грациозной, легкой рысью выбежал на дорогу.
Елизар, смотря вслед саням, покачал головой.
Челяк, пожимая руку друга, сказал при прощании, многозначительно подмигнув:
– Ну, так вот в чем сила, а не в том, что кобыла сива!
О Вуколе и Лавре, слушавших и смотревших с жадным вниманием, все позабыли.
По знакомой лесной дороге под вечер летнего дня Лавруша и Вукол ехали верхом: был обычай отводить лошадей летом в лес на подножный корм иногда на несколько суток. Спутывали лошадям передние ноги, снимали узду и пускали. Когда нужно было, отправлялись искать в лес и большею частью находили скоро: места были знакомые, свои, редко приходилось бродить подолгу, разве что если забредут лошади в чащу; конокрадства не бывало: не водилось конокрадов в этих местах.
