Лавруша ехал на Чалке, который совсем уже состарился к этому времени, поседел даже, еле семенил ногами; зато Вукол гарцевал на Ваське-Гекторе. Жеребец удался на славу – весь в мать: красавец с маленькой головой, тонкими, сухими ногами и широкой грудью, до того весь аккуратный – хоть картину пиши; не идет, а пляшет, – «шлопак», донского, казацкого роду матка-то была. Ваську в работу пускать жалели, запрягали только по праздникам, в церковь или в гости, кормили на особицу отрубями, а летом гулял Васька в лесу, а то и в дальний табун, в степь, отправляли его на поправку, – и вышла из Васьки выездная, парадная лошадь; шел он знатно: скакун оказался. Ехали рядом, шагом, по мягкой лесной дороге под зеленым навесом вековых дубов и, как всегда, разговаривали. Васька-Гектор шел красивым «шлопаком» и просил поводьев, взнузданный под язык, грыз удила, сгибая крутую шею с длинной волнистой гривой. Толстобрюхий Чалка смешно старался идти вровень с молодым конем. Он был невзнуздан, шел понуро, покряхтывая. Всадники ехали без седел, не было такого обычая в Займище. Локти и босые ноги Лавра болтались от тряской трусцы старой лошади. Он посмеивался, видя, как племянник старается сидеть молодцом и от коня требует красивого хода.
– Да будет тебе бодрить-то его! Чем бы поберечь лошадь – а ты ее горячишь!..
Племянник смеялся в ответ…
– А ты читал «Наль и Дамаянти»? Был такой мастер управлять лошадьми! А то был Ахиллес – с ним лошади по-человечьи говаривали…
– Толкуй с тобой!..
– Ей-богу, не вру!.. Я – Наль!
– Враль?
– Эх, дядя, послушай, как лес шумит, он – живой, ей-богу, говорить умеет! А облака! Хорошо-то как!
– Ничего себе!.. Нам все это пригляделось давно!.. А лесу нашего, пожалуй, скоро лишимся: слыхал? Бают, из-за лесу судиться хотят!
– А что же ваши отцы, кому в рот глядят? Как будете жить без лесу?
– Никак!.. Лес нам барин по дарственной бумаге отказал, а опосля помер… давно уж, еще при дедах, коли на волю выходили… А теперича слух прошел – наследник нашелся и хочет на сруб лес наш продать… купцу!
– Не может этого быть, а где дарственная?
– То-то – что нету ее… Потеряли…
– А кто сказал… про наследника?
– Да все знают… Слухом земля полнится!.. Услыхамши, ходили наши мужики в город, на базаре там аблакат есть, а что аблакат? Нанятая совесть, пьяница! Хотят отца твово спросить – как быть?
Лавр трусил на Чалке и деловито, как взрослый, толковал о лесе…
А лес, родной и близкий, где каждое дерево было знакомо, каждое урочище носило свое имя, шевелился, как живой, и шумел под теплым ветром, говорил многими голосами, и голоса его сливались в торжественную, тягучую песнь. Впереди, сквозь широкие ветви дубов просвечивала ровная, овальная долина, виднелись уходящие в небо серебристые осокори.
– Купец, – продолжал Лавр, – через Шиповую поляну канаву начал рыть глубоченную, и чья скотина за нее перейдет – загонять будем! Не видал еще канаву-то?..
– А наплевать мне на купцову канаву!
Вукол вспыхнул и вдруг огрел путами резвого скакуна. Дядя не успел и слова сказать, как Гектор со своим всадником вынесся на поляну. Звонкий топот отдавался в лесу, мелькнул круп лошади с волнистым длинным хвостом, да замелькали легкие копыта.
– Канава! – изо всей силы закричал Лавр и, нахлестывая Чалку, затрусил вдогонку. Но где же было Чалке угнаться за рассердившимся от удара Васькой? Вукол мчался на неоседланном скакуне бешеным галопом и наслаждался отчаянной скачкой: только ветер свистел в ушах, мчалось навстречу широкое поле, плыли, приближаясь, седые осокори, и мерно, как колыбель или ладья по волнам, качалась под ними горячая, гладкая спина статного коня. Хотелось нестись сломя башку, чтобы все было нипочем, и тут только Вукол почувствовал, не отдавая себе в этом отчета, как страстно любит он этот лес, и поляну, и могучие осокори над вечно ревущим Прораном, родную деревню у тихого Постепка и горячего, огнедышащего, сказочно летящего вместе с ним скакуна. Хотелось бросить кому-то вызов, показать, что ему сам черт не брат, опрокинуть взбесившимся конем несуществующие преграды, растоптать кого-то, кто замышляет зло против родимого, с колыбели любимого леса.
– Ка-на-ва! – издалека донесся до него из-за шума ветра предупреждающий, тонкий, жалобный голос Лавра.
Вукол на момент растерялся, хотел осадить коня, но было уже поздно. В один из взмахов скачки Васькина спина поднялась особенно высоко и длительно. Конь встал на дыбы и вдруг словно отделился от земли. Вуколу показалось, что он как-то очень легко скользнул со спины Васьки и кубарем покатился по траве, больно ударившись пяткой левой ноги о землю.
В это время к нему подъехал Лавр, чуть не падая с Чалки от смеха.
Из опушки леса вышли трое ребят – босых, каждый с лошадиной уздой через плечо. Они помогли Лавру взять за повод Ваську. Лавр спутал ему и Чалке передние ноги путами, снял с того и другого узду, хлестнул каждого, и лошади дружно запрыгали к лесу.
Вукол потер и размял ногу: ничего, боль утихла, теперь можно было идти. Ребята еще издали закричали ему:
– Раков ловить!
