– Тонем, голубчики! все потонем, всем конец! Чего ждали, то и…
– Неужто… аренда?
– Она самая… пропали мы! – И плюхнувшись опять на место, купец вынул платок, стал вытирать вдруг покрасневшую, потную шею…
– Водички дайте, пить… – прохрипел Завялов.
Графин стучал о края стакана, когда Трофим наливал гостю воды.
– Взяли аренду Аржанов да Шехобалов… – слегка успокоившись, сказал Завялов, – миллионщики наши; теперь скачи месяц, спрашивай: чья земля? Аржанова! Шехобалова! Целое царство!.. У них и без того много было: знаменитое расхищение башкирских земель, это дело ими же сделано – за кушак, за шапку, за табак и водку отмеряли сколь душе твоей угодно! Откуда же пошли миллионщики на Волге? Разбоем, да мошенством, да пролазничеством взяли!
– Вот что, друг, – подумав, заговорил Неулыбов, – пойдем-ка в контору мою, на заднюю половину, поговорим толком, там никто не помешает!
Едва они вышли, как из соседней маленькой комнатешки выскочила Груня: прекрасное лицо ее было мрачно и гневно. Неслышными шагами, беззвучной тенью метнулась она за ними в коридор и припала к замочной скважине только что затворившейся двери, в которой два раза повернули ключ. Странные вещи увидела и услышала Груня.
– Не понимаю волнения твоего! – говорил Неулыбов. – Ну, что ж аренда? все этого ждали с часу на час! Бог дал – бог взял! только и всего! останется, чай, кое-что и без аренды, на прожиток хватит небось?
Завялов неожиданно грохнулся на колени, земным поклоном поклонился Неулыбову:
– Прощеный нынче день, Трофим Яковлич, как перед истинным, каюсь, не все сказал тебе!.. Прогорел я, запутался в делах! Еще один урожай – и я бы выплыл! Теперь – тону! Тону, родимый! Банкрот не один я, но и ты вместе со мной! Тебе – тоже крышка!
– Какая крышка? совсем ты ошарашил меня!
– Да забыл, что ли, ты! – с сердцем вскричал Завялов, хватая Неулыбова за руки. – Неужто забыл, что летось поручился ты за меня в шестидесяти тысячах! Ведь подпись твоя поставлена!
Тут тяжело задышал и Неулыбов, поднимая друга с колен: с минуту молчали оба.
– Сядем, поговорим спокойно! – вздохнул Трофим.
Оба исчезли из поля зрения Груни: должно быть, на диван сели, слышны только их пониженные, глухие голоса.
– Действительно, было поручительство для проформы: ведь эдак ты тогда говорил? Теперь что же выходит?
– Разоренье! Горим и тонем оба!
Голоса их совсем перешли в шепот.
– Стой! – оживился вдруг Неулыбов, – нам бы только отсрочку получить! Через неделю мельницу пустим, а там – выплатим: мельница сразу даст деньги, с первой же поставки одними задатками шестьдесят-то тысяч покроем! А теперь действительно и я в западне: ничего у меня не осталось, весь капитал в постройку вложил!
– Знаю! Да ведь не такие люди, чтобы отсрочку дать: на этом нас и накрыли! Аржанов – на таких вот делах миллионы-то свои сколотил! Рази станет он разговаривать? Злющий старик! Скряга!
– Все-таки попробую к Шехобалову съездить! Ведь он же меня и вытащил!
– Этот? Са-мо-ду-ур! Он вытащил, он же и потопит! тоже в числе ворогов моих! Эх! да и то сказать: в коммерции, где всяк наживать хочет, жалости не бывает: попался – и съедят, разорвут в клочья своего же брата-коммерсанта! Это только ты по старине – на честности стоишь, а нынче – не то! Поручился ты всем своим капиталишком, а теперича – опишут мельницу, сад твой в аренду возьмут и останемся мы оба на посмех им – только!
Опять молчание. Завялов заговорил, как бы всхлипывая, шепотом:
– Не думал, не гадал, не имел умысла, сам впросак попался!
Снова встали, видно было обоих в скважину двери: обнял Трофим своего разорителя:
– Не кланяйся, богу единому надлежит кланяться! ну, что ж? бог дал – бог и взял! Только вот что: сейчас гости съедутся – знает кто-нибудь?
– Ни единая душа! Телеграмму я получил зашифрованную!
– Ну, так никому ни гу-гу сегодня! Не знают – и пущай! Нынче прощеный день, прощаю и я тебе грех… за который ты ответишь перед богом и совестью! Пусть празднуют последний день свадьбы сына моего!.. Завтра – первый день покаяния!.. покаяния и кары достойны мы все! Многие восплачут, многие покаются! За зло содеянное возмездия не избежим, с завтрашнего дня начнем наше страдание за грехи наши! До чистого понедельника отложим попечение!..
Последний из свадебных неулыбовских пиров был самый веселый: шел дым коромыслом! И действительно – от блинов, что ли, все больше и больше дымом стало попахивать, но никто внимания не обращал. Встревожились, когда алое зарево перед окнами осветило зимнюю снежную дорогу: горела крыша.
В горницу вбежала Груня и дико, во всю грудь завопила:
– Горим! Тонем! Спасите! Трофим Яковлич! Федор Трофимыч! Батюшки! – И грянулась об пол в бесчувствии.
Все были пьяны, кроме Трофима и Феди. Началась невообразимая давка в дверях и на лестнице. Выбили зимние рамы в окнах. Трофим Яковлич на руках снес вниз бесчувственное тело невестки. Челяк выбрасывал в окна подушки, иконы и разные ненужные вещи. Непременно были бы человеческие жертвы, если бы пожар начался не с крыши от вспыхнувшей сажи в трубе. В комнаты огонь проник нескоро, позволив всем выбраться на улицу.
