Когда прискакала сельская пожарная команда с насосом и бочкой воды, верхний этаж был в огне. На пожарной лестнице, с головой накрывшись от огня мокрым чапаном так, что видно было только черную бороду, стоял с пожарной кишкой в руке Иван Листратов в высоких кожаных сапожищах и направлял сильную струю на пылающие бревна верхнего этажа, где все только что пили, пели и плясали. Но от воды, тотчас же распылявшейся на мощном огне, дом пылал как будто еще с большею силой.
К утру остался только каменный нижний этаж, который успели отстоять. Около дома валялась поломанная мебель и всякий скарб среди обгоревших досок и бревен. Участники последнего пира давно уже разбрелись и разъехались по домам, в церкви заунывно звонили к покаянию, а Трофим Яковлич все еще сидел среди хаоса своего разрушенного пепелища и говорил окружившим его соседям и сердобольным зрителям чужого несчастья:
– В земле Уц жил человек, по имени Иов…
Взволновала все село громовая весть о разорении Завялова и в особенности Неулыбова. Завялов для крестьян был далекий, чужой человек, но Неулыбова все жалели. Да на этом и остановились: не собирать же со всего села шестьдесят тысяч для бывшего богача. А могли бы: у многих крупные сбережения были.
Приехали чиновники, описали недостроенную мельницу, отобрали сад, наложили арест на остаток денег в банке.
Понял Трофим, что в одночасье превратился он в нищего. Уехал в город: уважал его купец и землевладелец Шехобалов, другом его был и по дружбе тотчас же принял на прежнюю должность приказчика на семьдесят пять рублей в месяц. А ведь мог бы спасти мельницу! Все жалели Неулыбова, и никто не помог.
Но не возроптал патриарх ни на людей, ни на судьбу, ни на бога своего. Возроптал на отца обиженный сын Федька, откуда что взялось у женатого мальчишки.
– Почему меня не учили, дальше сельской школы не пустили? Никакого дела не знаю, ни к чему не способен! Ты, ты виноват во всем! – кричал он на отца, – думал все, что с деньгами, и знать ничего не нужно! Женили тоже! Из богатого дома взяли! Да нешто богатый тесть кормить нас всех будет? Шиш покажет! Да и стыдно, чай! Лежит вон мой купецкий ергак в сундуке: надеть его – люди засмеют; скажут: эка шубу-то богатую надел, а самому жрать нечего!
Заварилась каша в семье Неулыбова. Скандалил, плакал и ругался Федька.
Молодуха все молчала да слушала и не плакала, а только как будто остолбенела, окаменела вся, а однажды опять грохнулась на пол в бесчувствии, как в первый раз. Начались с ней, бедной, припадки какие-то, помутнели глаза: полно, да Груня ли это, красавица гордая? Она и не она будто! Заговариваться начала, не в себе будто стала после пожара. Повезли ее в земскую больницу, там Груню и положили на излечение. До самой весны лежала. Навещал ее муж: исхудала, побледнела, а главное – умолкла совсем. Молчит, молчит, да вдруг забьется и кричать начнет, как на пожаре в первый раз кричала: «Батюшки, спасите, горим! тонем!» Долго так кричит, мужа и свекра по имени и отчеству кличет, а потом опять замолчит, уставившись страдальческими глазами в одну точку.
Вызвали Федора, сказали, чтобы вез жену в город, в лечебницу для душевнобольных: в уме повредилась.
Бросил обгорелый и кое-как ухетанный дом свой Федор на дряхлую, бестолковую стряпуху и поехал на пароходе «Самолет» в губернский город, сопровождая душевнобольную жену, которая только иногда как будто немножко приходила в себя, а во время припадков никого не узнавала. Взяли они отдельную двухместную каюту.
Груня то плакала, то песни грустные пела, но страшнее всего были припадки, когда ей казалось, что она горит и тонет, билась, металась, кричала истошным голосом на весь пароход. Все на пароходе знали уже, что это кричит сумасшедшая. Ехать пришлось в темную и теплую весеннюю ночь, в самый разлив.
Федор сидел в каюте вдвоем с безумной и потихоньку плакал от жалости к ней. Сердце кровью обливалось. Больше всего опасался, как бы больная не выскочила из каюты да не сделала чего над собой.
Наконец она заснула, Федор закрыл окно каюты, запер дверь, ключ положил под свою подушку и долго не спал, боясь заснуть, и все-таки, намучившись, незаметно для себя крепко заснул.
Снилось ему, что все это – и разорение, и сумасшествие жены – только страшный сон, от которого нужно проснуться, но какая-то темная тень, наклонясь над ним, вливает яд в его сердце. И чувствовал во сне Федя, как разливалась в груди жгучая, горькая отрава. Вдруг его словно толкнуло что-то изнутри: открыл глаза и вскочил в ужасе. Окно было растворено, а Груни в каюте не было. Кинулся на палубу: заря всходила над спокойной, как зеркало, широко разлившейся Волгой, тихо плывшей между дикими лесистыми берегами. Отражались в реке эти зеленые берега. Пароход барабанил колесами, вздымая пенистые волны. Никого, пусто на верхней палубе в этот ранний час, когда всем крепко спится. Обежал кругом всю палубу и вдруг увидел свою безумную жену сидящей на самом ее краю, над шумящим колесом, свесивши ноги над кипящею пучиной, в одной рубашке, босую, с красным шелковым платком на волосах.
