Скоро нашел вывеску «Склады купца Шехобалова» и надпись на столбе около мостков у баржи «Промзинская артель». То и дело попадались навстречу люди в парусиновых рубахах без пояса, иногда с лямкой грузчика за спиной. Тут были все крепыши с широкими спинами и стальными мускулами. Загорелые лица, обросшие лохматыми бородами, носили оттенок грубости, мрачности и добродушия. Крючники надевали и прилаживали похожие на лошадиные седла лямки, приготовляясь продолжать работу после обеденного перерыва. Распоряжался ими старший крючник средних лет, которого все звали «старостой». Ваня встал у столба, выбирая момент, чтобы заговорить с ним.
Но к старосте подошел поджарый человек в потертом пиджаке и с такой же потертой физиономией, с маленькой записной книжкой и карандашом в руках.
Крючники еще не приступили к работе: в ожидании чего-то стояли у мостков многочисленной группой около штабеля тюков различной величины.
– Та чого ж воны? – по-украински спросил староста.
– А того, – быстро и развязно заговорил «пиджак», – просят магарыч за переноску вот этих двух тюков! – Он пнул ногой в лежавшие два небольших тюка с надписью на каждом: «22 пуда». – Вина просят! Двадцать два пуда никто не берется нести, а коли так, то обязан нести староста.
– Ни, я бильше восемнадцати не потягну, не можу!
«Пиджак» оживился, словно обрадовался.
– Не можешь? А кто понесет?
Староста помолчал и флегматично вымолвил:
– Нема у нас такого чоловика.
– А они говорят, что есть.
– Хто такий?
– Кацапа знаешь?
– Та це ж дурный!
– Ничего, что дурной, а с девятью пудами – я сам видал – идет, как будто ничего не несет, песни поет! Глуп – это правда, смирен, как теленок, сам своей силы не знает. – Кацап! – крикнул он, оборотясь к толпе грузчиков, и махнул рукой. Из толпы выдвинулся худой и нескладный верзила с бабьим простоватым лицом, некрасиво обросшим весьма скудной растительностью.
– Чаво?
– «Чаво»! – передразнил его «пиджак». – Пора, я думаю, грузку начинать! Эдакая дубина, а носишь одни пятерики! Да тебе и двенадцать пудов нипочем! Вот тюк в двенадцать пудов! Бери!
Кацап попробовал приподнять тюк, взяв его за веревки.
– Не! – отвечал он простодушно, – тут боле двянадцати! пущай староста несет!
– Говорят тебе, что двенадцать! Тащи!
Подошли два дюжих крючника, с трудом приподняли тюк на спину Кацапа.
Он согнул ее, длинную, оседланную, зацепил тюк железным крюком и, тяжело шагая, понес его на пароход, проворчав:
– Пра – ей-богу, тут боле двянадцати!
– Как бы не задавило! – сказал один из крючников. – Ведь двадцать два!
– Идите двое сзади: если спотыкнется – тогда задавит!
Кацап нес страшную тяжесть без особой натуги. Только когда начал спускаться, видно было, как дрожали его длинные ноги в синих портках и лаптях.
Спускался медленно и долго, но потом опять пошел обычным шагом.
Вернулся, отирая пот с лица, и, улыбаясь, добродушно повторял:
– Не, братцы, тут боле двянадцати, насилу дапёр!
Вся артель напряженно следила за ним, а староста впился в него ненавидящими глазами, смотревшими исподлобья.
Тут человек с записной книжкой, по-видимому игравший роль артельного писаря, повысил голос и закричал, обращаясь к артели:
– Господа грузчики! вы все видели, что Кацап донес двадцать два пуда, а староста нести отказался? Что это за порядки? по артельным правилам староста отвечает за доставку каждого груза! В старосты артель выбирает всегда самого сильного! Пусть они двое промежду себя сами решают: кто сильнее?
Ваня с интересом и волнением наблюдал эту сцену. Писарь вел какую-то интригу против старосты, который от неожиданности растерялся и метал теперь на писаря мрачные взгляды.
– А що ж? Мабуть, стравить нас бажаете? – укоризненно бормотал он.
Артель, волнуясь, галдела. Все говорили разом. Слышались ругательства. Кацапа выпихнули вперед, крича: «До разу!» Ваня вспомнил, что это же слово крикнул его отец, вызывая сына на единоборство. Решать вопрос об очевидном превосходстве Кацапа поединком ему казалось глупым, но сын Челяка знал, что это – исконный народный обычай, существующий даже у школьников.
Староста и Кацап, сбросив с плеч кожаные седла, молча засучили рукава, обнаружив ужасающие мускулы.
– До разу! – слышались требовательные крики. – Чего тут! До разу, и вся недолга!
Оба боялись друг друга, но знали, что разрешение вопроса о первенстве не может произойти иначе, как только путем кулачного боя, страшного при их исключительной физической силе.
Кацап был почти на голову выше старосты, весь из мускульных ремней и крепких сухожилий, с длинными, как у гориллы, руками, но староста был шире и плотнее.
Наступила жуткая тишина.
Кацап стоял с помертвевшим, бледным лицом, ожидая удара.
Староста смотрел исподлобья, как бизон, и вдруг, развернувшись, крикнул:
– Держися!
Раздался страшный удар. Казалось, хрустнули ребра гиганта.
Он охнул и зашатался. Артель затаила дыхание.
Кацап устоял.
Левой рукой он зажал то место под сердцем, в которое получил удар, а правой, как молотом, ударил старосту в голову.
Коренастая фигура, как тяжелый, сброшенный мешок, грохнулась наземь.
Из виска широкой струей хлынула кровь.
Упал и Кацап.
