Те письма, в которых речь шла об искусстве, я включила в свою монографию «Kandinsky» (Brüssel, Stuttgart, London, New York, 1993). Еще часть писем, в том числе личных, опубликована в книге Гизелы Кляйне «Gabriele Munter und Kandinsky» (Frankfurt, 1990) — Однако будучи радикальной феминисткой, эта журналистка, к сожалению, представила Кандинского превратно, в искаженном свете, чтобы как-то приукрасить образ Мюнтер. На вопросы, почему эта важнейшая переписка до сих пор не опубликована полностью, представители Фонда Мюнтер дали ответ, изобличивший их самих: «Потому что эта публикация создала бы нелицеприятный образ Мюнтер». Да, но зато подтвердился бы позитивный образ Кандинского!
Я никогда не забуду нашей первой встречи с Ниной в 1968 году. Это был день моего 30-летия, о чем она, конечно, не могла знать. Моя мама родом из Западной России, а отец — из Прибалтики, и у меня нордическая внешность. Я выглядела максимум на 23 года, и, хотя уже была доцентом университета, меня постоянно принимали за студентку.
Итак, я возникла на пороге дома, и она, не успев поздороваться, воскликнула: «Вам 30 лет!» Вот это интуиция!.. Подобные внезапные прозрения случались у моей матери, которая часто предвидела будущее, и я отчасти унаследовала эти способности. Так что свидетельства Нины о ее «шестом чувстве» и «силе судьбы» тоже правдивы, примером чему могут служить эпизоды с Сигети и Миро[22]. Поэтому не стоит смеяться над ее верой в ясновидение. А вот ее утверждение о суеверности Кандинского можно поставить под сомнение, потому что такой разумный, наделенный особой интуицией человек вряд ли мог относиться всерьез к числу «13». В конце книги Нина признается, что Кандинский не верил гороскопам и даже отказался от приглашения Штайнера стать членом Антропософского общества.
Нина славилась своей отзывчивостью и готовностью к сотрудничеству. Всем исследователям она предоставляла для изучения документы и доступ к картинам и библиотеке Кандинского. Мы часто встречались с ней в галерее Карла Флинкера или в ее квартире в Нёйи, где однажды, когда мне пришлось задержаться на обед, она сама приготовила мне баранью вырезку, даже не позволив помочь ей. Она с готовностью согласилась на публикацию очень важной переписки Василия Кандинского и Арнольда Шёнберга, которая, кстати, вскоре должна выйти и в России в московском издательстве «Grundrisse».
Не раз Нина рассказывала, как во время посещения родственников в Москве она снова увидела свой портрет, написанный Кандинским в 1917 году. Этот портрет ей никогда не нравился. Действительно, Кандинский не столько льстит миловидной молодой женщине, сколько передает ее подвижность. Поскольку мы с Наталией Автономовой описали этот портрет, он, наконец, вошел в последний том приложения к реестру произведений Кандинского (Kandinsky-Forum I. Ed. J. Hahl-Fontaine. Fernelmont 2006, S. 15–21).
Некоторые события Нина всю жизнь замалчивала. И для нее и для Кандинского частная жизнь была частной (в наше время это редко кто понимает). Страшный удар судьбы — смерть трехлетнего сына в голодной Москве — она в своих воспоминаниях обходит молчанием. Я знала об этом, но не от Нины. Она доверилась своему близкому другу, руководителю издательства «Dumon»[23] Карлу Гутброду. Чтобы сохранить память об этом событии, он сообщил об этом Рётелю, а тот — мне, однако мы всегда уважали ее право хранить тайну.
О том, как отчаянно Кандинский пытался спасти сына, свидетельствовала его внучатая племянница по материнской линии художница Елена Прейс (Kandinsky-Forum IV, Ed. J. Hahl-Fontaine, 2012, S. 31–32). И то, что у Кандинского был сын от первой жены Ани, проживший всего один день, тоже стало известно лишь два года назад благодаря исследованиям в мюнхенском архиве.
Еще в начале нашего знакомства Нина просила у меня совета, как лучше выполнить последнюю волю мужа — передать в дар «русскому народу» наследие, включающее значительную коллекцию его произведений. Эта «последняя воля» Кандинского нигде письменно не была зафиксирована, но знали об этом все, действительно все. Несмотря на политические осложнения того времени, Нина с большим рвением пыталась исполнить волю Кандинского. Она связалась с российским послом в Париже, поехала в Москву и там встретилась для переговоров с ответственными лицами. У меня и моих коллег были сомнения по этому поводу, поскольку все знали, что картины Кандинского, равно как и Малевича и других представителей русского авангарда, хранятся в подвалах российских музеев и совершенно недоступны для обозрения. Кандинский и сам это знал, но он был мудрее других и понимал, что так не может продолжаться вечно.
