Рудольф Бауэр в своем доме.
На открытии первой выставки объединения «Круг и квадрат». Крайние справа – Н. и В. Кандинские.
Герман и Маргрит Рупф с Василием Кандинским.
Вилл Громан.
Жан Кассу в своем кабинете.
Эрнст Байелер.
Гуальтьери ди Сан Ладзаро.
Жанна Бюше.
Галерея «Cahiers D’Art» и ее секретарь М. де Фонтбрюн.
Мастерская В. Кандинского.
Дом в Нёйи-сюр-Сен, где жили Кандинские.
В. Кандинский в своей мастерской.
Нина Кандинская в своей квартире в Нёйи-сюр-Сен.
Меня очень радует публикация книги Нины Кандинской в России. Dorogaja Нина от всей души поддерживала мои проекты, связанные с именем Кандинского, начиная с 1968 года и до самой своей смерти в 1980-м, что позволило мне довольно хорошо с ней познакомиться. С тех пор как она подарила мне экземпляр воспоминаний на немецком языке с автографом, прошло уже сорок лет. Думаю, в этой книге ценны не только ее живые и по большей части правдивые воспоминания, но и цитаты, найденные ее сотрудником, сдержанный и осторожный стиль которого заметно отличается от ее манеры повествования — непосредственной, темпераментной и иногда резкой.
Я полностью согласна с самооценкой Нины: художнику она была хорошей женой и соратником, она действительно понимала его и научилась у него разбираться в искусстве. Их связывала большая взаимная любовь. Кажется, что эта хорошенькая, как с картинки, devica специально дожидалась своего 24-летия (по тем временам довольно поздний возраст для брака), пока не появился тот самый суженый. Так и осталось загадкой, почему она всю жизнь тщательно скрывала свой настоящий возраст.
Своим знакомством с Ниной я обязана директору мюнхенского Музея Ленбаххаус Хансу Конраду Рётелю. После защиты диссертации по славистике и истории искусства я работала под его началом, занимаясь архивированием и переводом текстов Кандинского. Поскольку Рётель был тесно связан с Габриэлой Мюнтер, Нина ему не доверяла, и он решил отправить меня к ней в Швейцарию. Она жила в своей летней резиденции в Гштаде. Рётель надеялся, что две женщины, общаясь по-русски, быстрее найдут общий язык. Его расчет оказался верным. Нина сразу прониклась ко мне симпатией, очевидно чувствуя мое глубокое уважение к Кандинскому. А я рассталась со своим предвзятым мнением, которым была обязана ее заклятому врагу Лотару-Гюнтеру Буххайму и тем, кто считал ее заносчивой и упрямой. Правда, я всегда считала безвкусным ее желание иметь платья по рисункам Кандинского, а также огромный ковер по мотивам его произведений. Но это все мелочи в сравнении с ее самоотверженной преданностью искусству Кандинского.
А вот когда я познакомилась с Лотаром Гюнтером Буххаймом, он показался мне человеком несдержанным и вспыльчивым. Он даже опубликовал свои полные ненависти измышления о Нине{244}.
Что касается еще большей проблемы с давней подругой и ученицей Кандинского Габриэлой Мюнтер, которая была очень хорошей художницей (правда, после расставания с Кандинским она утратила вдохновение), то, изучив всю их обширную переписку, я полностью согласилась с мнением Нины, изложенным в ее книге. В 1961 году, незадолго до смерти Мюнтер, я, опять же по просьбе Рётеля, отправилась к ней с визитом. Мне запомнилась только ее любознательность: она попросила подробно рассказать о новом Музее Гуггенхайма, который ей так хотелось посетить. Сотни писем Кандинского — он писал ей каждый (!) день во время своих поездок в Россию — обнаруживают его большую любовь и новые грани его удивительной личности. В более редких ответных письмах Мюнтер любви меньше, зато мы видим постоянные упреки, непонимание, признаки депрессии и накапливающегося разочарования ввиду того, что Кандинский все время откладывал оформление их отношений. Многочисленные автопортреты и фотографии Мюнтер того времени подтверждают это впечатление от ее образа. В сущности, отношения, едва начавшись, уже подверглись испытанию из-за несовпадения темпераментов. Был ли Кандинский способен на большую любовь? Об этом говорят его письма. Могла ли Габриэла стать счастливее с другим мужчиной? В этом я сомневаюсь.
