Шнитке создавал свою музыку, основываясь на либретто, опубликованном 60 лет назад в «Синем всаднике». По завершении работы композитор передал партитуру (такая постановка в Советском Союзе была немыслима) французу Жан-Пьеру Арманго, инициатору ежегодного музыкального фестивале в Ла-Сент-Бом. За состоявшейся здесь генеральной репетицией через полгода последовала мировая премьера.
В марте 1976 года в Париже состоялось гала-представление единственной сценической композиции Кандинского — причем не в Парижской опере, казавшейся мне не совсем подходящей для этого, а в элегантном Театре Елисейских полей, позволившем передать камерную атмосферу этого произведения. Вечер с участием парижских знаменитостей проходил под патронатом министра здравоохранения Франции Симоны Вейль. Сборы должны были пойти в пользу Национального кардиологического фонда.
Я отправилась в театр в сопровождении германского посла Сигизмунда фон Брауна. В соседней ложе находилась мадам Помпиду, супруга покойного президента Франции. После спектакля она сказала мне, что постановка ей очень понравилась. Согласно сценарию Кандинского, начало действа сопровождалось наступлением темно-синих сумерек, что и было показано во вступлении Жаком Полиери, затем мы наблюдали зеленые холмы (первая картина) и «пять ярко-желтых великанов». Спектакль строился на непрерывном чередовании проекций картин Кандинского и их деталей. «Большой желтый цветок» во второй картине также появился в виде проекции. Из репродукторов приглушенно звучала хоровая музыка, в которой слышались французские слова. Спонтанно появлялись пятеро персонажей в струящихся одеждах, они медленно шагали по сцене и исчезали так же, как танцовщицы и танцоры в облегающих трико. Это были балетные «вставки», хореографию которых разрабатывал мим Максимилиан Декру.
Поскольку музыка Шнитке являла собой камерную композицию{166} для девяти инструментов и была записана в Марселе в виде фонограммы, она оказалась непригодной для постановки. Для парижской постановки было решено выбрать что-то из композиций Антона фон Веберна{167}, полностью отвечавших предпочтениям Кандинского, ценившего мощную музыку.
Самым большим его желанием до конца дней была постановка грандиозного балета, который бы воплотил его идею синтеза искусств. В этом направлении он предпринял определенные шаги. Летом 1939 года в Нёйи-сюр-Сен нас посетил режиссер и хореограф Леонид Мясин. Кандинский признался ему в страстной любви к балету, на что Мясин предложил подумать о совместном проекте. Они договорились поставить Девятую симфонию Бетховена, но потом снова началась война и помешала планам. Даже в последние месяцы жизни Кандинский думал о том, чтобы создать балет, некий масштабный «сценический синтез», но его замыслу так и не удалось осуществиться.
Для меня Париж — самый красивый город в мире. Каждый может обрести здесь то, о чем мечтает в глубине души. Это многогранный, бурлящий, увлекательный, волшебный, чувственный, вдохновляющий, непредсказуемый, фантастический, космополитический и очаровательный город. Париж — моя вторая родина, которую я люблю всем сердцем. Но так было не всегда, город лишь со временем стал близким. Вначале он встретил нас холодно и казался враждебным.
Приехав сюда в 1933 году, мы рассчитывали остаться на год, а затем вернуться в Германию. Мы с Кандинским ошиблись в оценке парижской художественной жизни. Преисполненные надежд, мы были горько разочарованы, как это часто случается в подобных ситуациях, и всерьез раздумывали, не перебраться ли нам в Швейцарию, Италию или даже Америку. И все же мы выбрали Париж в надежде на то, что здесь нам удастся наладить жизнь лучше чем где-либо. Этот город тогда по-прежнему считался мировой столицей искусства. В разговоре с Громаном Кандинский сказал, что постарается использовать все возможности, чтобы «заработать на кусок хлеба живописью». Вскоре стало ясно, что это лишь надежды. Несмотря на то что он был известен, казалось бы, во всем мире, в Париже о нем мало кто знал. Я надеялась на теплый прием со стороны его коллег художников, вне всякого сомнения знавших, что именно Кандинский открыл новую эпоху в искусстве, но те держали дистанцию. Студент Баухауса Ханнес Нойнер, его ученик, встречавшийся с ним в Париже в 1930-е годы, как-то рассказывал, что он жаловался на равнодушное отношение парижского художественного сообщества: «В Париже никто меня не знает». Нойнер же удивленно возразил, что такого просто не может быть: «Кандинского знают все!» — «О, вы не понимаете, что такое французская национальная гордость. Они знают только своих художников, — ответил Кандинский и начал объяснять ситуацию: — Представьте себе, что в Париже около пятисот художников. Это как ведро молока — наверху собираются сливки. Лишь несколько остаются в истории, остальные уйдут на дно. Каждый по мере сил старается этого избежать, поэтому в Париже так сильна конкуренция».
