Кандинский не раз обжегся, общаясь с множеством галеристов. Некоторые его попросту обокрали. Неприятности были у него, в частности, с Хервартом Вальденом. Когда в 1914 году началась война, целый ряд его картин остался у него в Берлине. Тогда же Кандинский отослал ему письмо из Швейцарии с просьбой не продавать ни одной из этих работ, но Вальден не придал этому значения. В конце 1921 года мы приехали в Берлин из России, и Кандинский сразу же разыскал его с целью убедиться в сохранности своих произведений. Вальден ошарашил его ужасным известием: «Я все продал. Но денег вы не получите. Я банкрот».
Кандинскому ничего другого не оставалось как подать на Вальдена в суд. С ним судился и Марк Шагал, с которым он поступил так же. Мы должны были довольствоваться мизерной компенсацией. В конце концов мы получили обратно три картины, которые Вальден раздобыл в каких-то подозрительных местах. Дополнительно он выплатил нам 40 тысяч марок. Это были совершенно обесценившиеся бумажки, которыми мы, в лучшем случае, могли оклеить у себя стены. Купюры до сих пор хранятся у меня — на память о предприимчивом торговце картинами. Кандинский оценивал ущерб, составивший 140 тысяч золотых марок.
Даже в 1936 году этот скандальный инцидент все еще не давал ему покоя. В письме он рассказал своему другу Рупфу, как лишился денег: «Постепенно привыкаешь к потерям. В России непосредственно перед революцией мне удалось так устроить свои дела, что я должен был стать человеком, обеспеченным „до конца жизни“. Но потом остался буквально без гроша. В Германии я узнал, что с продажи более 70-ти моих картин я не получу ничего, потому что мой галерист истратил деньги и не имеет гроша за душой, поэтому возместить ущерб не сможет. Иначе бы я сейчас был французским миллионером. Впрочем, я наверняка лишился бы этих денег во время немецкой инфляции. Недавно еще мою супругу начала беспокоить сберкасса. Надеюсь, ничего плохого там не случится. Я всегда говорю, что у нас нет оснований для жалоб, если сравнивать нас с другими людьми и многими художниками. Буду надеяться, что французское и швейцарское правительства научатся у американцев, англичан и бельгийцев, как сделать жизнь дешевле даже после потрясений. Здесь же мешает очень неспокойная политическая ситуация»{236}.
В том, что сотрудничество с Галкой Шайер протекало не так, как нам всем бы хотелось, нет ее вины. В 1924 году Шайер организовала выставку группы «Синяя четверка», основанной в том же году. Эта выставка путешествовала по Америке, в ней участвовали работы Кандинского, Клее, Явленского и Файнингера. Я уверена, что Шайер — кристально честный человек. Но так случилось, что картины пропали, и среди них — несколько очень важных произведений Кандинского. Когда она умерла, я постаралась найти и получить обратно пропавшие картины. Часть мне удалось вернуть, другую, пропавшую из собрания самой Шайер, нет.
С Нирендорфом у меня тоже возникла проблема. Он должен был Кандинскому большую сумму, и когда он умер в Америке в 1940-х годах, у меня на руках не осталось ничего кроме его долговой расписки на много тысяч долларов. Мне пришлось подключить адвоката, который взял на себя хлопоты по возвращению картин. Вскоре выяснилось, что какие-то из их числа исчезли. Кроме того, Нирендорф продал несколько работ без моего ведома. Несколько картин забрал у него нью-йоркский галерист И.-Б. Нойман с целью показать их на выставке, но позволил себе распоряжаться ими по своему усмотрению. Он просто продал их, не перечислив мне ни пенни.
Кандинский благоразумно избегал подобных связей и не обременял себя договорными обязательствами с какими-либо конкретными галеристами, опасаясь, что рано или поздно окажется под давлением и утратит свободу действий. Полностью он доверял лишь галеристке Жанне Бюше, у которой трижды выставлялся. Бюше, со своей стороны, насколько я помню, тоже не составляла договоров с художниками. Она трогательно заботилась обо мне, но потом внезапно и серьезно заболела и вскоре умерла.
После смерти Кандинского стало очевидно, что мне необходим галерист, который бы представлял мои интересы. Рене Друан сам предложил помощь и стал всячески меня поддерживать. К сожалению, он был не очень успешным предпринимателем, как это часто бывает с замечательными знатоками и любителями искусства. Дружбу с Рене Друаном и его чудесной женой Ольгой я никогда не забуду. Я очень благодарна им обоим.
Вскоре я поняла, что надо отказаться от услуг Друана и найти специалиста, более сведущего в делах. Мои намерения стали известны в кругу галеристов, и они один за другим стали осаждать меня. Пришлось выбирать. К тому моменту я познакомилась с Луи Клайо, ранее руководившим «Галери Карре»{237}, а тогда возглавлявшим «Галери Маг». Я была уверена, что могу доверить ему работы Кандинского. Так в 1952 году возник договор с «Галери Маг» сроком на пять лет.
