Бауэр был сама любезность. Он повел нас в гостиную со стенами, задрапированными бархатом. На этом фоне висели большие картины. Кандинский бросил взгляд на меня, и я поняла, о чем он думал. При взгляде на эти картины сразу чувствовалось, сколь мощным источником вдохновения были для него произведения Кандинского.
Потом он показал свою спальню, где стояли две кровати. Удивившись, я простодушно сказала: «Как? Я не знала, что вы женаты». — «Нет-нет. Я никогда не женюсь, — возразил Бауэр, — просто считаю, что две кровати в спальне — это удобно. Да и выглядит лучше».
Расспрашивать я больше ничего не стала.
В спальне висели картины его раннего периода, реалистическая живопись, как мне показалось, с легким налетом садизма. Затем мы оказались в библиотеке Бауэра. Полки, сверху донизу заполненные книгами, закрывали стены. Я не переставала удивляться. «Боже мой, — вырвалось у меня, — сколько же надо времени, чтобы все это прочитать?» Бауэр парировал: «Мне не надо читать. Я все знаю».
Мой взгляд упал на часы, и он сказал: «Не удивляйтесь, часы показывают мадридское время». Это мало что объясняло, но я предпочла не спрашивать.
Снова вернувшись в гостиную, обставленную китайской мебелью, мы расположились в удобных креслах. Нам подали чай. Я снова обратила внимание на часы. Бауэр, наблюдавший за мной, сказал: «Это не берлинское, а пекинское время». Едва он закончил фразу, сквозь открытую дверь ворвался немецкий дог и улегся на ковре, прямо у меня под ногами.
— О, какой у вас замечательный пес! — сказала я.
— Да, только слишком темпераментный. Вчера едва не откусил руку садовнику.
Меня прошиб холодный пот. Кандинский, до тех пор в основном молчавший, возмутился:
— Я бы попросил вас вывести собаку из комнаты, пока она не поступила с нами, как с вашим садовником.
Бауэр изменился в лице, но пошел к двери на террасу и запер пса снаружи.
После чая он повел нас дальше по своему помпезному дому. Он даже открывал шкафы, вероятно чтобы произвести на нас впечатление своим достатком. В одном из шкафов размещалась необъятная коллекция дорогих костюмов и брюк. «В сущности, ничего особенного, всего лишь тридцать пар брюк», — сказал он нарочито небрежно.
Под конец нам пришлось заглянуть и в ванную комнату, где была представлена почти вся линейка продукции Элизабет Арден. Она соответствовала стилю жизни Бауэра — жизни роскошной и расточительной. На его автомобиле, одном из самых изысканных, какие можно было тогда купить, нас доставили в отель.
Мы пригласили Бауэра с ответным визитом в Дессау. Он приехал в 1929 году, и мы провели тогда приятный вечер. Во время этой встречи он сообщил о приезде Соломона Гуггенхайма.
Прошло четыре года, прежде чем мы снова увиделись. В 1933 году в Берлине нас навестила Галка Шайер, и по ее просьбе Кандинский устроил общую встречу. Бауэр пригласил нас вместе с ней. После мы никогда не виделись с ним и ни разу не обменялись ни единой строчкой.
Бауэр хлопотал у Соломона Гуггенхайма за Кандинского, но эти хлопоты не были лишены корыстных соображений. В конце 1920-х годов, когда создавалось собрание нью-йоркского музея Гуггенхайма, его директором стала Хилла Рибей, близкая подруга Бауэра. Она приобрела целый ряд его работ для музея, специализировавшегося на абстрактном искусстве. А теперь представьте себе закупочную политику, которая бы игнорировала самого основателя абстрактной живописи. Бауэру это тоже было невыгодно.
Рибей представляла себе творчество Кандинского ничуть не хуже Бауэра. Оба имели связи с Хервартом Вальденом, в галерее которого она впервые увидела «Красное пятно I» 1914 года. Стоя перед этой картиной, она познакомилась с Бауэром, как сама мне однажды рассказывала. Мы же впервые познакомились с произведениями Бауэра лишь у него в гостях в 1928 году. До этого Кандинский не имел возможности что-либо вообще знать о его творчестве. Позже, в 1929 году, Соломон Гуггенхайм появился у нас в Дессау со своей женой Хиллой Рибей, чтобы выбрать в мастерской Кандинского несколько картин для своего собрания. Гуггенхайм производил импозантное впечатление, это был культурный и скромный человек, и Кандинскому он сразу пришелся по нраву. Гуггенхайм пригласил его в Нью-Йорк сделать доклад об абстрактной живописи. Хилла почувствовала угрозу для Бауэра. «Наверно вы не сможете принять приглашение, если не знаете английского», — сказала она. Кандинский сразу понял, к чему она клонит: «Я понимаю, в чем проблема, — ответил он. — Тем не менее, я рад, что господин Гуггенхайм предоставил мне эту возможность. Наверное мне стоит заняться английским». Он не раз собирался взяться за дело, но всегда что-то мешало.
В Дессау Гуггенхайм купил «Композицию VIII» и две другие небольшие работы. За год до этого он уже приобрел две его картины на берлинской выставке «Ноябрьской группы»{232}.
