Больше Кант ничего не писал о разнузданном пении гимнов, но, кажется, он так никогда в действительности и не обрел тех мира и покоя, которые ему всегда нужны были для работы. Религиозное благочестие продолжало шумно вторгаться в его повседневные дела. Боровский сообщает, что он добился лишь того, чтобы окна закрыли. «Чепуха» продолжалась[1016].
И это была не единственная проблема. Кант также счел необходимым пожаловаться на мальчишек, игравших на улице и бросавших камни через его забор. Жалобы в полицию не помогли. Офицеры отказались действовать, пока не пострадает кто-нибудь из домочадцев. Кант был раздосадован: «Их можно будет наказать, только если я заболею или умру!»[1017]
Существовали и другие отвлекающие факторы. В зимний семестр 1783/84 года Кант снова был деканом[1018]. Во время его срока Мецгер выразил недовольство по поводу того, кто и какие лекции должен вести на медицинском факультете. Сначала он отправил эту жалобу в Берлин, потом тайно переговорил об этом с кем-то, кто использовал эту информацию, чтобы выступить с анонимными нападками на кёнигсбергский медицинский факультет в журнале, который публиковался в Йене. Несколько сенаторов университета, включая Канта, который, будучи деканом факультета философии, был в том семестре членом сената, написали в Берлин, чтобы защитить медицинский факультет от Мецгера. Они назвали Мецгера «сомнительным свидетелем» и далее указали, что Мецгер не всегда «руководствовался бескорыстным рвением в официальных делах». Это еще не все. В том же контексте профессор медицины в Йене по имени Грюнер оскорбил кёнигсбергский медицинский факультет. Кёнигсбергские преподаватели хотели добиться от него извинений. Кант, как декан и советник ректора, выступал против такого образа действий не потому, что хотел избежать споров, а потому, что он был убежден, что надежды на успех мало[1019]. Мецгер, конечно, обо всем этом знал. Они не в последний раз сталкивались по административным вопросам. Кант нажил в университете еще одного врага.
Что ж, хотя бы место, где располагался новый дом Канта, было идиллическим. Хассе описал его следующим образом:
