Кант считает, что ему удалось показать: все реальное в предметах внешних чувств, что не является просто определением пространства, «должно рассматриваться как движущая сила». Поэтому он также думает, что «изгнал из естествознания как пустое понятие» идею твердой или абсолютной непроницаемости[1169]. Поскольку «механический способ объяснения, под именем атомистики или корпускулярной философии» зависит от понятия абсолютной непроницаемости, то есть абсолютной твердости, его он также считает опровергнутым. Возможно, он «самый подходящий для математики» и был очень влиятельным от Демокрита до Декарта, но он не имеет смысла[1170]. Это, конечно, влечет за собой последствия и для понимания Кантом теории Ньютона и его последователей. Поскольку эта теория включает атомизм, Канту приходится отвергнуть этот аспект ньютонианства. Но кантовская идея силы ухватывает другой аспект мысли Ньютона, а именно его концепцию всеобщего тяготения. Можно сказать, что Кант пытается спасти ньютонианцев от их собственных ошибок[1171].
В третьем разделе, посвященном метафизическим началам механики, Кант определяет материю как подвижную лишь постольку, поскольку она обладает «движущей силой»[1172]. То есть он дополняет определение из второй главы, которое было бы справедливым, даже если бы материя находилась в покое. Именно здесь Кант вводит и пытается доказать законы движения. Хотя законы движения Канта связаны с тремя законами движения Ньютона, теоремы 2, 3 и 4 не соответствуют в точности первому, второму и третьему законам движения Ньютона. Хотя Кант и называет теорему 2 «первым законом механики», но это не первый закон Ньютона – и не второй и не третий, – а принцип сохранения «количества материи» (то есть массы). Кантовская теорема 3 (то, что он называет «вторым законом механики») почти совпадает с первым законом Ньютона (принципом прямолинейной инерции). Одно из различий между Ньютоном и Кантом состоит в том, что Ньютон говорит о силе, тогда как Кант говорит о «причине». Кантовская теорема 4 почти совпадает с третьим законом Ньютона. Эксплицитного доказательства второго закона Ньютона у Канта нет.
Кант формулирует свои законы в метафизическом, а не в научном контексте. Этот метафизический контекст в значительной степени опирается на его собственные эпистемологические взгляды, разработанные в первой «Критике»[1173]. В четвертом разделе, озаглавленном «Метафизические начала феноменологии», Кант определяет материю как «подвижное», «поскольку она как таковое может быть предметом опыта»[1174]. Опираясь на различие между эмпирическим и абсолютным пространством, он утверждает, что абсолютное пространство – «не более чем идея». Всякое движение должно иметь отношение к какой-то другой эмпирически данной материи, поэтому абсолютное движение абсолютно невозможно. С другой стороны, если всякое движение должно иметь отношение к какой-то другой эмпирически данной материи, то это означает также, что «невозможно значимое
Хотя Кант является ньютонианцем в том, что касается науки, его проект по приданию ньютоновской физике метафизического основания указывает на более лейбницианский склад ума. Современники Канта не знали, что делать с этой книгой. Так, в рецензии, вышедшей через три года после ее первой публикации и через два года после второго издания, с некоторым удивлением отмечалось, что до того вышла лишь одна рецензия на эту работу[1176]. Иоганн Готфрид Карл Кизеветтер (1766–1819), один из учеников Канта, еще в 1795 году отмечал, что «почти никто» не удосужился поработать над «Метафизическими началами естествознания»[1177]. То же самое можно сказать и о самом Канте. Закончив написание этой рукописи, он перешел к другим делам[1178].
